Стихи 1963 г.
Вспоминания 1963 год
Стихи 1964 г.
«Звериную шкуру я сбросил к чертям...»
Зерноток
На уроке физики
Ода скорости
Оратор. Воспоминание
«Так ли живу, как надо?...»
Стихи 1965 г.
«В поселок Суриково ночь сошла...»
Из поэмы «День встреч»
«Когда мы узнали счастье в лицо...»
«Мороз, любимая... Меня прости...»
«На ветровом стекле дождинки в цвет стекла...»
«Над лесом сизым средь планет горит подсудно...»
«О, сколько по углам России...»
Поэту и психиатру Л.Тарану
«Ты душу устал выставлять напоказ...»
Февраль
Физики
«Шел дождь. И я в окно глядел...»
«Я никогда не забуду это...»
Стихи 1969 г.
В движущемся мире
«Все будет ново для меня...»
«Ждал унижения, что ли...»
«О чем еще...»
«Снег выпал – как в праздник счастливый билет!...»
Совет
«Я поднимусь в любые сроки...»
Стихи 1971 г.
Май
Попытка написать верлибр
Твои письма
Ямбы
Стихи 1973 г.
Ванька
«Любимая, в мой век аэродромов...»
«Наступает орава олухов...»
Север
Современные терцины
«Чтоб мы оценили смысл явленья...»
Стихи 1974 г.
«Большие перемены на Руси...»
«Идти сквозь зимние леса...»
«Повтори, повтори...»
Стихи 1975 г.
«А может, хватит горевать?...»
«Ах, эстрада, зачем же...»
«Был спор. Буфет. Ночной вокзал...»
«В синий снег...»
«В стоящем мареве большого лета...»
«Дайте соперника! Если мне жить...»
«Если выйдет мне за счастье наше мучиться...»
«Казалось бы, вам хорошо...»
«Какое счастье – просто жить, как птица в ветках...»
Памяти писателя Н. И. Мамина
Похвала друзьям
Синяя баллада
Случай на Оке
Уроки Тютчева
«Чему ты учен, синеглазый лешак?...»
Стихи 1976 г.
В аэропорту
«Вечерних сумерек растрава-синева...»
Гончар
«За неделю развернулся лист...»
Малиновая рубаха
«Мне это не могло присниться...»
«Наступили огромные дни...»
«Объясни мне, дедушка, как на свете жить?...»
Они устали
Победа
Поэма о жене чекиста
Поэт
Провожающий
«Сейчас погаснет. Голые деревья...»
Сереженька
Стихи, написанные в ночном поезде
Стол Державина
«Тот день был сереньким. Но ты...»
Эконда
Стихи 1982 г.
«За деревней моей...»
«Не огорчайся. Всё пройдет...»
Стихи о любви, которой нет
«Целый день скрипят ворота...»
Стихи 1985 г.
В гараже
«Воробьи, сосульки, гомон по крыльцу...»
«Молчал я долго. Можно – слово мне?...»
Разговор с незнакомыми девушками в дождь
Скажи сегодня
«Снова снег, переходящий в дождь...»
Стихи о чайке
Таллин
«Эти критики мои...»
Стихи 1986 г.
Зеркальный этюд
Стихи 1987 г.
«В сумерки, которые сомкнутся...»
«Вокруг звучит разноязыкая...»
Горбун
«Женщина плачет в вагонном окне...»
Запоздалый гром
«Когда мне повстречалась ты...»
Митька
«Мы – мечтатели. Это скажу не в укор...»
«Мы – невеликие умы...»
«Не в борьбе с краснозубыми львами...»
Осенняя песенка
Пожар
«Потемнели сады, потемнели...»
Родная речь
Синицы
«Сумрак рассвета, озябшие губы...»
«Там, где в новых каменных дворах...»
Тетя Рая
«Тяжела ты, шапка Мономаха!..»
Шахты
Шторм
«Я б на месте твоем!.. – молвил круто...»
Стихи 1988 г.
«В Сибири ненастное лето...»
Домашний сонет
«Душа не любит перемен...»
«Зачем мы бродим по снегам полночным?...»
«И дожили – явился страх...»
«Из громких песен про Отчизну...»
«Каждый раз, далеко уезжая...»
«Как радостно, приехав издалёка...»
«Как у костра под пеплом ворсяным...»
«Как учатся после болезни...»
«Мы с тобою, мы с тобою...»
На машине
«Над степью хакасской взрываются грозы...»
«Недвижен лес в блестящей паутине...»
«Но ведь было же светлое что-то...»
Ночное шоссе
Оскорбление
После болезни
«Пристрастье к серьезным поэтам...»
Провинциальный театр
Современная сказка
Сонет
Счет
«Так долго и нежно светало...»
Театр
«Убежать бы за поля, леса и горы...»
«Я вспоминаю темный лог...»
«Я пьян от весеннего света...»
Стихи 1989 г.
«В лесу листвой бурлит дорога...»
«Грузовик ли, метелица ль мимо...»
Затмение солнца
«Как говорится, мгла времен...»
«Как изменился этот лес!...»
«На закате, средь серых клубов...»
«Не будем про политику при встрече!...»
«Недосказанность – не случайна...»
Отчий дом
Попутчики
Проданный дом
Счастье
«Темной зимою и летом, синюю тучу подняв...»
«Что ты хочешь найти? – Я не знаю...»
Стихи 1990 г.
Баку, февраль 1990 г.
«Боже мой! Как быстро пролетела...»
«Возвращаются грозами реки...»
«И часу не побыть на Огненной Земле...»
«Из ельника вышли к закату...»
Музыка
«Они опять, опять в России...»
«Посмотришь средь нашей голодной страны...»
Свадьба
«Сколько в жизни я глупостей делал!...»
«Я у стены стою. Сезам, откройся!...»
Стихи 1991 г.
«В пальтишке старомодном, рыжем...»
«В холодный день, сырой, лиловый...»
«Днем и ночью это наваждение...»
«Мгновение любви и сладостно, и страшно...»
«Пока еще на теплом склоне...»
«Рахманинова слушаю и плачу...»
Старые книги
«Тебе не кажется?...»
Стихи 1994 г.
«А что там, а что там, а что там?...»
«Было много мелких опасений...»
«В небе – грозовые облака...»
Возвращение из Москвы
Два сюжета
«И заметил человек...»
«Кончается безумное столетье...»
Красноярский сонет
«Мать моя плачет, хоть фильмы – пусты...»
«Мне обещали рай с цветами на земле...»
«Мы ничего не знали! Вот слова...»
«Нашел в чулане детские стихи...»
«Сизый туман...»
Современная песня
Туман
Честно
Школьный учитель
Стихи 1995 г.
«Возвращаются книги великие...»
Встреча на бегу
Оружейный магазин
Песня
Стихи 1996 г.
«Было всё – и король-самодур...»
«Весною снег – в веснушках, соринках...»
«Вот и нет Астафьева Виктора...»
«Всю ночь гроза сверкала зеркалами...»
«Всю ночь на Родину дорога...»
Гроза
«Живем и не верим, что вправду живем...»
«И вот человек попадает в беду...»
«Как тот осел, еще недавно гордый...»
«Какая б ни была беда...»
«Какие райские сады? Какая Ева?!...»
«Когда снегурочка растает...»
Лицей
«На заре в окно сквозило...»
«Наслаждаюсь одиночеством...»
Обида
Сильные чувства
«Содрав, как змей, померкнувшую кожу...»
«Среди густого снегопада...»
Старая Матвеевка
Суд
«Трудная речь... препинанье заики...»
Через 40 лет
Через много лет
«Это счастье – день слепящий...»
Стихи 1997 г.
В дверях
Воспоминание про кровь
«Закричал, лишь появясь на свете...»
«И что ж теперь – сидеть реветь...»
«Корявые и злобные слова...»
«Молодежи больше с каждым днем...»
«Не смеха жажду я – печали...»
После
«Прилетела синица и спела...»
«Прости меня за все мои измены...»
Стансы
Стихи 1998 г.
«А что есть Муза? Друг мой милый...»
«В монастыре, припав к порогу...»
«Ветер ломит лес березовый...»
«Да, блистал ты не ярче, чем серенький грош...»
«Давай держаться на борту...»
Дядька
Зимник
«Как пластинка из пленки рентгена...»
«Любовь порой игрушкой притворится...»
«На дороге снег подтаял, стал прозрачным...»
На чердаке
«Над речкою осины играют на ветру...»
«Наш самолет кружился три часа...»
«Не скажу, что непременной карою...»
«Не удержался я от горьких слез...»
«Нет, я еще скажу, нет, я еще поведаю...»
«Никто не спасет никого...»
Новый год
Ноябрь
«Оно так быстро исчезает...»
«Оставь меня в покое, пес...»
Песенка
Помпея
Порог
Привет
«Прощанье близится, всему назначен срок...»
«Свет не может кончиться...»
Трудная встреча
«Я до самой смерти тебя завоевываю...»
Стихи 1999 г.
«Вся страна – магазин: продаются игрушки...»
Дорога из рабства
Дудинка
«За перо и за склянку чернил...»
«И все-таки свобода...»
Исповедь поэта
«Когда осенний ветер гудит в лесу прозрачном...»
«Мой поезд вот-вот отойдет...»
«Отпечатался в памяти крест золотой...»
«Перо потяжелее якоря...»
Поэты
«Примериваюсь я в который раз...»
«Прости, мудрец, чрез полтораста...»
«Ребенок отвечает на улыбку...»
Родина
«с восторгом вспоминаю – над зеркальным...»
«Сидела нищенка у магазина...»
Снежная баба
«Столько лет проникаем друг в друга...»
Телевизор
«Темнеют небеса к полуночи... с востока...»
Тундра
«Ты прости мне былые грехи...»
Шестидесятники
«Я б так хотел, чтоб, как ночные тени...»
«Я в тюрьме не сидел, отчего ж мне близка...»
«Я думал, скворцы пролетели над нами...»
Стихи 2000 г.
«Благодарю за то, что не убили...»
«Богобоязненному Бог...»
«В снегу тропа глубокая была...»
В старом парке
«В этот вечер за нашу счастливую встречу...»
«Весенеет – синий свет...»
Встречи днем и ночью
«Горе мне, горе мне!.. – мать причитала...»
«Друзьями и самим тобою...»
Зной
«Как пламя, обнимает душу ложь...»
«Мне приснилась юная женщина, или даже девочка...»
Мольба
Монах
«Мороз такой, что роща вся седая...»
На огороде
«Над бечевкой, над тенью, над синей рубашкой...»
Оборванные строки
«Одинок, как морская ракушка...»
Одиночество
Опушка
Оркестр
«От бессонницы я изнемог...»
«Оттого что ты палец порезал...»
Письмо в США
«Поэту робкому непросто спорить с богом...»
Поэты
Предостережение
«Приезжаю на родину – падаю...»
«Расплавили колокола...»
«Ребенок за компьютером играет...»
С ярмарки
«Сидишь в ночи, в сердцах сломав перо...»
Снежинка
Старинные песни
Старый вальс
Страна виноватых
Строки
Трое
«Ушли мои друзья... и вдруг явились...»
Читая ветхий завет
«Я бегал по ночной стране...»
«Я встретил стрекозу – она средь краснотала...»
«Я устал от вашей красоты...»
Стихи 2001 г.
В ожидании парома
«В ямках, по склонам, у комлей берез...»
«Вечереет на земле, на реке вечереет...»
«Все говорят, второе есть дыханье...»
«Вышел к берегу, а в сердце – ярость...»
Грусная песенка
«День покатился, как арба с горы...»
«Еще один сошел с ума...»
«Здесь летом был закрытый поворот...»
Казань, весна, ХХ век
Кино
Лес розовый
«Моих былых грехов свидетель...»
Некрасивая женщина
«От летучей жгучей соли...»
«Пишу на родину письмо...»
«Пыль месил я на дороге, и теперь вот здесь стою...»
Разговор по кругу
«Смотри на меня не сурово...»
«Сосновый, еловый, березовый...»
«Сучья тонут на снегу...»
«Ты уехала в город – и в нашем лесу...»
«Уняв на сердце боль, исчезнуть, раствориться...»
«Холодные, как изваянья, и глупые, как воробьи...»
Часы
«Что испытываешь ты...»
«Что помню? В чистом поле волки...»
Стихи 2003 г.
«В те дни, когда смущали генералы...»
Долгое утро
Когда ты далеко
«Молюсь неверными словами...»
«Ну, что слова? Зачем слова?...»
«О чем вы в красном небе, иволги, поете...»
«Почему изменяет мечта...»
Работа
«Сегодня утро Рождества...»
Старуха
Тайное общество
Фуражка
Стихи 2004 г.
Вопросы
Время
«Вчера меня убить хотели на углу...»
Итальянская опера
«К исходу красного столетья...»
«Какая может быть работа...»
Камень
«Мальчик смотрит целый день в трубу...»
«Почему я не еврей – я б уехал прочь!...»
Рассказ в самолете
Смутное ощущение
Старик
«Уронила птица черное перо...»
«Что ты увидел, скорей расскажи...»
Юность
Юные

Роман Солнцев

Страна АдРай

История одной семьи


                                                        "За этот ад,
                                                        За этот бред
                                                        Пошли мне сад
                                                        На старость лет."
                                                        Марина Цветаева 



Пролог первый
ГЕРЦОГ АЛЬБА (80-е годы)


"Это был самый юный мужчина из нашего рода..."
Из разговоров у костра на перекрестке дорог.


1. ТЕЛЕГРАММА

В дверь позвонили - это мне с мороза румяная тетя с сумкой принесла телеграмму.

- Спасибо!

Батя чудит? Снова требует вернуться в родные края, в деревню, учить детей в школе географии? Старшая сестра зовет в закрытый атомный город с романтическим названием Кедроград - обещает найти хорошую работу? Я ей как-то в письме намекнул, что у меня трудности...

"ВОСКРЕСЕНЬЕ ПРОЕЗДОМ ЦЕЛУЮ НИНА". Ого! Телеграмма была настолько неожиданной, что я аккуратно сложил ее пополам, прошел к столу, закурил и затем снова развернул - нет, точно, не приснилось.

Смысл текста, конечно, сразу дошел до меня, но я делал вид, что ничего еще не ясно, может, вовсе и не мне предназначена строчка, состоящая вся из заглавных букв. Интересно, а если принести человеку весть, напечатанную маленькими буковками, - поверит? Наверное, нет. Даже если там про пожар, про смерть, про свадьбу. А заглавными - другое дело. ТАК СЕРЬЕЗНЕЙ. Можно, например, прислать заглавными буквами: "РАЗБИЛ ГРАНЕНЫЙ СТАКАН..."

Впрочем, уже были знаменитые "ГРУЗИТЕ СЕЛЬДИ БОЧКАХ БРАТЬЯ КАРАМАЗОВЫ"...

Ну-ну, думал я. Значит, не забываем друг друга, в гости заглядываем, если по пути. Человеку кажется: он скрылся, оброс длинной бородой, спрятался за частокол пустых бутылок... можно и в психушке полежать (есть у меня приятель-врач) - норы у каждого свои... Но вот находят же! И вспоминается давнее. Срабатывает задавленный много лет назад асфальтовым катком будильник.

А ведь после того, что со мною произошло, мне бы лучше одному долго-долго пребывать в нетях...

Но, что же, приезжай, Нина. Сегодня воскресенье. Значит, сейчас вот и появишься, если рейс не отменили. В последние дни, я слышал, Москва из-за морозного тумана выпускала, но не принимала самолеты. А ты же поездом не поедешь, ты любишь, когда мимо бегут, как бараны, облака, любишь улыбки стюардов и блеск завернутых в целлофан вилок-ножичков. Тронешь -трещит!

Надо бы, что ли, убраться в квартире? Коричневая лакированная крышка приемника в пуху. Помыл полы. Потом окатился под ледяным душем (горячей воды опять нет), зачесал волосы так, эдак, надел шелковую, красного цвета сорочку, отпер дверь и лег на тахту в позе крайней задумчивости. Именно в эту минуту и лучше бы явиться гостье...

Она, конечно, с Кириллом. "Кирилл у Карла украл коралл." А если одна? В уральскую стужу мне бы, лодырю, надо встретить ее в аэропорту...

Нерешительно поднялся. Нет, она с Кириллом. Мне писали: теперь они - неразлучная пара, как сульфиды и золото (это у нас, в геологии) или протон и электрон (так у них, в физике)...

Внизу - что это?.. дверь подъезда ухнула... и еще ухает... Ветер, ледяной хиус клокочет... Не вставая с лежанки, я мрачно усмехнулся. Так всегда я делал в ранней юности: картинно опершись на локоть, устремив взгляд за окно, и чтобы при этом на лицо легла тень значительности. Вот в такой момент пусть входит и видит острые скулы и горестные, глубокие глаза...

Ах, недавнему студенту простительно - ведь и взрослые люди играют в подобную многозначительность, ждут, когда их кто-нибудь застанет в картинной позе. И не часто дожидаются - лицо устает держать несвойственное выражение, к человеку возвращается обличие простолюдина... но вот тут-то и входит Она, прекрасная Незнакомка, о которой мечтал, может быть, всю жизнь. Но увы, увы!..

Что в данном случае могло бы меня извинить? Не о Нине я мечтал в свои двадцать пять с хвостиком, тоска, вызванная неразделенною (не раз деленною?) любовью, угнетала душу... А помимо этого мучило безверие: мы вышли из "Альма матер" на белый свет, когда в Кремле, как доминошные костяшки на столе, начали валиться друг за дружкой генеральные начальники... очень хотелось надеяться, что весь это бред вот-вот кончится, но он длился, как не помню какая симфония Гайдна с множеством торжественных финалов...

А тут еще беда, которая стряслась со мной и с моим лучшим другом. И теперь-то мне вовсе нечем хвастаться, и лучше бы осесть (олечься?) в уединении, безо всякой многозначительной тени на морде. Еще с год, а то и два-три. И лишь только потом, может быть, на что-то решиться - или в геологию вернуться, или попытаться найти другую дорогу в жизни...

......................................................

Нина не прилетела. Странно. Но не сидеть же мне дома, докуривая третью пачку сигарет, как огнедышащему дракону на цепи?

Еще не сгустились вечерние сумерки, шар пространства вдали, над медными на закате горами, принялся тлеть, как в огромной трубе неон, я нахлобучил шапку, поднял воротник пальто и ушел в рощу.

Деревья в слипшемся затвердевшем инее кажутся фарфоровыми, неживыми. Снег скрипит, особенно когда поворачиваешь, поэтому иди, человек, только прямо, ха-ха. В лесу ни птицы... лишь красный надувшийся, как член Политбюро, снегирь мелькнул, уронив крохотный обвал снега... На всякий случай вернуться домой? Вдруг ждет возле двери, в промороженном подъезде?

Вернулся - Нины нет. Но она будет, она никогда просто так не дает телеграмм и даже записок просто так не пишет. Значит, приезжает, приезжает моя подружка по студенческим временам и жена очень делового человека. Но были-то мы совсем другие...

Милая Нинка, Нинка-забияка, смуглая и свеженькая, с блестящими темными глазками, с блестящими черными волосами, с розовыми короткими ногтями - встань передо мной, как Лист перед Шостаковичем (прости мои глупые шутки!). И расскажи, что нового в мире. Доложи обстановку у Нели, у божества моего, доложи, разведчица, как бывало когда-то...

- Солнышко, - скажет сейчас Нина (а она всех так зовет - "солнышко"), - жизнь убегает... Давно ли термех сдавали? А-а-а... - Причем "а-а"а" произнесет чисто по-бабьи, растягивая, на два ударения, точно качая зыбку, и это будет означать: "Вот видишь... А ты не верил..." - Или на геофаке термеха не было? Солнышко, - спросит она, добрая, горячая, - а начерталку вы сдавали?

- Начерталку?- воскликну я. - О, циркули! О, рейсфедеры! В них набирается тушь. На тонких спицах - утолщения, как весенние почки!

- А-а, - продолжит, качая зыбку, Нина.

Потом она мне, конечно, станет рассказывать про мужа Кирилла, которого я прекрасно помню, и я начну медленно сатанеть от скуки. Чтобы не раздражаться, примусь за дело - заваривать чай. У меня индийский, второй сорт. Он острее, пахучее первого сорта, пахнет сеном, чуть подсохшим через два-три часа после косьбы, в нем возбуждающие запахи клубники, истлевшей на солнце, уже темно-коричневой.

Да, есть у меня еще проигрыватель. Мы будем слушать Баха. Сейчас, говорят, Бах опять моден? Расскажи мне о Неле, Нина. Неля любила Баха... а также песню по Бухенвальд... когда я к ней прибегал с бухты-барахты (снова прости мне мой глупый юмор!)... Или все же сначала давай о себе, а про нее - потом.

А потом - я. Как изнывал от счастья и одиночества на горбатых улицах нашего студенческого города, томился на койке в общежитии, хрустел пальцами, умирал, гордый и непонятный, и все-таки поднимался, читал сорванным голосом с эстрады в университете Лермонтова ("Знай, мы чужие с этих пор!.."), и тень сугубой значительности лежала на моем курносом лице...

"Дурак!" - смеюсь над прежним собой. Бегу к двери и открываю. Потому что в дверной звонок опять позвонили.




2. Н И Н А

- Ура! - кричит она.

Она в роскошной белой, как сахар, шубке, ее мордашка с темными усиками как всегда загадочная, важная. Ну, мать, даешь, думаю я. По самые брови пышная песцовая шапка, начесанная так, что напоминает театральный факел со сходящимися и закрученными по часовой стрелке языками пламени.

- Нинон!.. - шепчу я. - Здравствуй.

Мы целуемся - она тянется к губам, а я к щекам - и Нинка хохочет.

- Ты чего?- несколько теряюсь я.

- Все так же целуешься? Ты все тот же, солнышко! Ты правда все тот же?

Я краснею, помогаю ей снять шубу. Потом мы садимся за стол, друг против друга. Нинка обладает способностью преданно смотреть в глаза собеседнику, смоляные ее очи, подведенные черным, сияют, словно нет на земле для нее более родного человека, чем сидящий напротив. Я, привыкающий в последнее время к холоду отношений между людьми, смущаюсь, начинаю подмигивать Нинке, пытаясь как-то отделаться от неловкости, мну сигарету. Тогда Нинка, чуть приблизившись, начинает разглядывать мое лицо: губы, скулы, брови. Я встаю и принимаюсь маршировать по комнате.

- Ну, как дела, милая? - спрашиваю отрывисто. - Какими судьбами? Как тогда? - через силу (смелей, мужчина!) напоминаю о прежнем нашем нечаянном с нею свидании в таежном городе Томске. Туда я прилетел на преддипломную практику, а она - к родителям. Нашла меня в камералке, и что-то с нами случилось - как солнечный удар... три дня жили в общежитии геологов, как муж-жена... Было дело, было. Как я понял потом, она собиралась замуж.

- Нет, солнышко, - смеется, встает и обнимает меня со спины. - Командировка. Нынче мне лететь в Северск. Будем заключать договор.

- С кем?

- С газовиками... насчет переключении потоков... и насчет вахтовых рабочих из Казани и Баку... ну, тебе это скучно.

Я оборачиваюсь.

- Мать, да там же - Димка! Если что, поможет... он там всех знает!

- Белокуров?.. Только удобно ли мне?

- Да ну, пустое! Ты-то при чем? Кирилл дома, в Казани?

- Нет. Он потом... - Не договаривает. Интимно улыбнувшись, оглядывает мою берлогу. - Хорошо тебе, солнышко. Один. Лес рядом.

Она отошла к окну, принялась смотреть влажными счастливыми глазами на соседний дом. Он ей тоже нравился. Ей нравилось почти все.

- Ну, а ты как? Много у тебя тут бывает красивых девушек?

Я не ответил. Вдруг подумал о Димке. Черт возьми, я его не видел два с лишним года. С тех самых пор, как вся эта история с новым месторождением взбудоражила страну. Но нам-то с ним лучше не встречаться. Пусть Нина разыщет его. Хотя Димке тяжело дастся эта встреча...

- Ты что-то бледный, Алик.

- Поговори с ним. Чтобы не спился.

- Алик! - она захлопала ресницами. - А ты разве со мной не полетишь?! - Нина была искренне поражена. - Вот так летчик, в погреб налетчик! Это моя тетка так любит выражаться.

- А мой дед Иван Сирота говорит: моряк, об пол бряк! - Я попытался увести разговор в сторону.

- А почему сирота?

- А это такая у него фамилия. - Сам подумал: "Лететь в Северск?! Нет."

- Что, плохо себя чувствуешь? Много пьешь?

- Да почему? - Хотя много, много я пил в последнее время. И денег, можно сказать, не было, но помаленьку и часто цедил в одиночестве всякую дрянь, скуля и лелея свою тоску, свой проигрыш в жизни. Вдруг вспомнилось, как отец однажды мне прочел неизвестные, пугающие стихи Тютчева (я знал только про грозу в начале мая):

Когда пробьет последний час природы,

Состав частей разрушится земных:

Всё зримое опять покроют воды,

И божий лик изобразится в них!

Прочел и, странно захохотав, добавил: а у нас на улице в луже России отразится только морда пьяницы...

- Ты хочешь признаться в каких-то своих страданиях? - радостно засияла глазами Нина. Она неверно поняла мое затянувшееся молчание. И я торопливо как бы пояснил:

- Сказали, на Севере туман.

- Вот как? Тогда я у тебя тут побуду. - Она села, посияла глазами. - Хотя время - деньги. Я имею в виду - государственные.

- Одну тебя смогу отправить, - пробормотал я. - С вертолетчиками. Они летают в любую погоду.

- Твое мнение для них закон? - И не дожидаясь никаких моих слов, ни хвастливых, ни нарочито трагических, Нина засмеялась, положила мне ладошку на голову, а другой рукой прижала к себе, горячая и чужая.




3. НАШ ЗАГОВОР

Зачем ты спрашиваешь о моей жизни? Неужели ты забыла - играл Рихтер.

Рассказывали, вчера, сразу после самолета, он взошел на сцену местного театра оперы и балета, тронул клавиши и, угрюмо поклонившись, мрачно удалился. Фальшивила струна... Позор!

В университетском комитете ВЛКСМ шептались, что музыкант остался чрезвычайно доволен нашим скромным инструментом, он сегодня в ударе, он исполнит все, что попросят студенты...

Занесенное к потолку черное крыло рояля отсвечивало. Мы сидели в зале, рядком, вся наша комната: Димка, Киря, Борька и я. Киря слушал внимательно, как на собрании, время от времени кивая. (А может, это сейчас мне так кажется?). Борька чесал ногу, сунув руку глубоко в карман. Димка скрежетал зубами, отмечая самые сильные места сонаты. А я картинно полуотвернулся, положив левый локоть на спинку своего стула.

И вышло так, что ласковая мелодия резко сменилась мрачным, зловещим нашествием мучительно сгруппировавшихся нот, я вздрогнул, рука дернулась, и я, испуганно обернувшись, увидел возле своего локтя досадливо хмурящееся девичье лицо. Покраснев, я убрал руку:

- Извините.

Кто-то из сидящих сзади захихикал.

- Я не задел?.. - потерянно спросил я. - То есть... Я не нарочно.

- Тиш-ше...- прошептала девушка. Она была чуть скуласта, светлые невидящие глаза ее умоляли меня замолчать.

Объявили перерыв. Мы с ребятами пошли делиться эмоциями - курить. Мстительно поглядывая на свою левую, отяжелевшую руку, я затягивался до всхлипа. Решил найти девушку и снова извиниться. Она со своей черненькой подружкой стояла возле стенда с вырезанными из журналов иллюстрациями, где были изображены Бетховен, Моцарт, Чайковский.

- Девушка...- сказал я. - Правда, я хочу извиниться. Это прямо как у Чехова... "Смерть чиновника"... Как-то так получилось...

- Пожалуйста, - ответила она. - Я вовсе не сержусь.

- Точно?

- Точно-точно. И не умирайте. Вы же не чиновник?

Я постоял и, не зная, что еще сказать, начал кружить рядом. Подружки шептались. Мне всегда не по себе, когда люди неподалеку от меня понимающе пересмеиваются, негромко о чем-то говорят. Мне кажется, они - обо мне.

Сгорая от любопытства, я бродил по коридору, не теряя из виду Прекрасную незнакомку и ее подругу, и так вышло, что слушать второе отделение концерта мы сели рядом. Я краем глаза смотрел на Нелю. Неля жила музыкой, но незаметно для себя - движением бровей ли, шевелением пальчиков - протестовала, когда музыка становилась мрачной, переходила некий предел. А надо сказать, Рихтер работал в том концерте очень жестко, тяжело... он, как шахтер в антрацитовом забое, врубался в темное, добывал свет...

Свои тонкие руки, еще ничего не сделавшие в жизни, я теперь держал, обняв себя, крепко прислоненными к телу... После концерта в раздевалке курил и снова маялся возле Нели... Хотелось сказать ей что-нибудь на прощание, но при друзьях не решался, да и повода не было...

Я покашлял, размотал и снова повязал пестренькое кашне. И карие нерусские глаза увидели меня.

- Ничего не говорите, - сказала она. - Я знаю.

Я растерялся, но она и сама больше ничего не сказала, тут ее под руку подхватила подружка, смуглая, с яркими щеками, и девчонки убежали.

Толпа в вестибюле зашумела, закричала - это вышел великий музыкант, желтолицый, замкнутый, истинный немец.

На улице было зябко. Матовый март колдовал фонарями и звездами. Меня задумчиво обогнал Димка, мой лучший друг. Я спросил у него:

- Не знаешь, кто она?

Димка обрадовался. Мой высокий друг вертел головой во все стороны, разглядывая редеющую толпу и затемненные дома. Он думал. Потом произнес такую речь (он иначе не мог, всему подводилась база):

- Тебя к ней тянет необъяснимое, и не нужно выяснять, что и как. "Молчи, скрывайся и таи и чувства и мечты свои". Говорят, любовь сводит родственные души. Я бы поостерегся так утверждать! Я бы поостерегся... Родственные души - не к вырождению ли их связь? На лице хороша одна родинка. У дворян с их кровосмешением, как ты знаешь, родинок десятки... Но я о другом! Очень глубоко сидит в нас нечто, не поддающееся классификации: тяга к неустойчивому через прекрасное! Да-с! Мы вообще-то - все - боимся тревог, неурядиц, усилий. Но Паганини и Блок, Бетховен и Рембо - вот властелины народов и веков. Гениальные стихи или сонаты швыряют тебя счастливого, плачущего, на такие поступки, что если вычесть причину - останется безрассудство, даже глупость. Но глупость - полезна! Прекрасное заставляет меня делать добро человечеству, ставя под удар мои привычки, деньги, спокойствие. И я радостно иду! Я бы поостерегся, но что делать...

Ну, не бред ли привычно городил Димка! Но я понял, что делать.

На следующий день хмурый и недоверчивый студент-геолог сидел на лекции у физиков.

Я запоминал всех подруг Нели, кому она улыбалась (может быть, пригодится, когда совсем сойду с ума, чтобы напроситься на встречу с ней). Я молил, чтобы она увидела меня, но взгляды наши непостижимым образом не встречались. (Мне казалось: в руках у нас - длинные тяжелые жерди, и мы должны точно подвести кончик против кончика, но их по инерции заносит мимо).

Кончилась лекция, все вскочили, студент-геолог, отчаянно щурясь, протолкался к чернявой подружке Нели.

- Вас как-то зовут? - спросил я. - Ромашка? Звезда?

- Ни-ина...- заглядывая мне в глаза нежно, протянула она.

- Простите, Нина. У меня есть тайна. Я могу доверить ее только вам. Уйдемте отсюда!

Нина оглянулась, и мы, схватив свои пальтишки в гардеробе, выскочили в институтский дворик, в шатающийся солнечный свет, в запахи мокрой древесной коры. Я взял девушку под руку, и встретившийся нам Борис вытянул шею и убежал, так и держа голову повернутой к нам.

- Я слушаю...- мягко сказала лучшая подруга Нели. Она уже догадывалась, что сыграет какую-то коварную роль. Может быть, потом ее даже отравят или зарежут ножом. Она подняла синенький воротник, закрыла и еще шире открыла сверкающие, словно там вставлены зеркала, глаза. Впрочем, у всех девушек весной такие глаза.

О, женщины, думал я, шепотом рассказывая Нине о своих помыслах. Я был откровенен, она должна была оценить это. Я любил Нелю. Я готов был положить голову под колесо любого автобуса. Сорвать все звезды в институтском планетарии. Выпить серной кислоты в лаборатории химии.

Вокруг шлепала синяя капель, словно печатала на печатающей машинке приговор мне, несчастному. Девушка слушала внимательно.

- Солнышко... - прошептала она. - Дальше, солнышко.

Весь первый курс физмата смотрел на нас в окна. Теперь я знал о Неле много чего. Мы пожали с Ниной друг другу руки и пасмурные (для конспирации!), озабоченные, разошлись.




4. ТОМЛЕНИЕ ЛЮБВИ НЕЯСНОЙ

Я пропал. Я не ходил более на лекции в свой геофак, а посещал занятия физиков, чтобы только видеть Ее.

Со мной уже здоровались, со мной уже считались. Однажды профессор Антонов, проходя меж рядов, ткнул в меня пальцем.

- Итак, что мы называем производной?

Я вскочил и, глядя на доску, довольно бодро начал:

- Отношение де-кси к де-икс...

- Это ясно, - мягко прервал меня профессор. - Я про физическую сторону вопроса. Как вы сами понимаете, что это такое - производная?

Неля, обернувшись, изумленно глядела на меня с пятого ряда - она-то уж наверняка от Нинки знала, что я здесь чужой.

Я продолжил свою мысль, сжимаясь от ужаса и обыденности происходящего.

- Производная - то, что производится специфически тем, кто производит. Радуга - производная дождя. - Я, вероятно, городил чушь, такую чушь, которая входит в историю университета, запоминается, вызывает восторг и бешеный хохот.

Беловолосый профессор Антонов невозмутимо дождался тишины, посмотрел в синие окна и пробормотал:

- Томление любви неясной... - И тут же. - К сожалению, вы ошиблись. Но это бывает даже у академиков... - и почему-то добавил. - В капстранах...

Втянув голову в плечи, я пошел к выходу, ничего не видя и все потерявший. Но странно - никто не смеялся.

"Томление любви неясной...". Это чьи-то стихи? Или чья-то мысль? Не Ленина? Не Маяковского?

Ночью я не мог спать. Днем не мог заниматься. На улицах царствовало солнце, ночью сыпался снег, днем он мгновенно оседал, испарялся, но еще мелом на асфальте дети не чертили - асфальт был влажным.

Меня вызвали в деканат. Сначала - в свой, потом - к физикам.

Мой румяный шеф, кандидат минералогических наук Рачковский, из знаменитой семьи Рачковских, ни о чем не догадывался, предполагал ординарную лень. Сидя перед шкафом, за стеклом коего мерцали разноцветные образцы пород - от белого кварца до сиреневого, полного тайных чар чароита, он усиленно жмурился. Можно было в складки его переносицы сунуть спичечный коробок, и тот бы держался.

- Если будут продолжаться прогулы, мы вас со стипендии снимем. Что же получается? - Шеф, зевнув, глянул в колдовские синие окна и еще сильнее нахмурился. - Что же получается? А получается то, что, прямо скажем, не украшает, что ни в коей мере не может быть зачислено в ваш актив, весьма способный молодой человек, спит целыми днями, как тюлень... Вдумайтесь:

тю-лень. От слова лень.

- А олень? - глупо спросил я.

- Что же получается, если мы все начнем просыпать, если мы все начнем пропускать занятия, если мы все начнем... - Шеф запнулся, подумал и буркнул:

- Идите! Подумайте. Впрочем, дайте мне слово, что вы больше не будете.

- Даю, - быстро сказал я.

- Верю! - Мой румяный шеф недавно закончил работу над докторской и настроен был игриво. Он простил меня, и, уже выходя из деканата, я слышал, как он напевает:

- Сиреневый тума-ан.. над нами проплыва-ает...

А вот шеф физиков, профессор Малкин, был проницателен, как черт. Он поправил белый галстук, смущенно улыбнулся и предложил перейти на его факультет. Длинное лицо его ушло в тень.

- Вы бы у меня выпускали КВН. А геологом сможете стать и без геофака. Ваши альпинисты в сравнении с нашими муравьи.

Малкин был находчив как завхоз. Его факультет славился, помимо альпинистов, лучшей волейбольной командой, симфо-джазом, шахматистами. Лишь размерами абалаковских рюкзаков да горластыми запевалами наш факультет превосходил физмат...

Я счастливо заморгал. Но я плохо разбирался в математике и сказал об этом декану честно.

Лицо у того стало непроницаемым. Я слышал, что люди, не понимающие, например, тензорного исчисления, для Малкина стоят на уровне коров. Кстати, не на уровне ослов... профессор как-то поразил нас рассказом о том, что, когда армию Александра Македонского окружили враги, он крикнул: "Ослов и ученых в середину!" Ибо он хотел сберечь умные головы и выносливых животных... Я понял, что могу идти прочь.

"Томление любви неясной..."

Следует сказать, что Неля жила в центре, на улице Лобачевского - от нашего общежития минут двадцать ходьбы. Вечерами, надвинув до самого носа шапку, чтобы меня не узнали недруги, я тащился к надменному крашеному в желтый цвет зданию.

В окнах второго этажа мелькали тени. Я был бы счастлив, если бы одна из них сгустилась, неожиданно просветлела - и я увидел лицо Нели. Но она ни разу не выглянула. Впрочем, она не знает, что я здесь...

Мир жесток. "Нет в жизни счастья!" - выколото на полночном небе моем.

Но однажды что-то случилось. Я плелся покуривая, по улицам города. Надо мною светили те же звезды, но смысл их изменился. Я знал, что сегодняшняя ночь - прощальная. С чем я прощался или с кем - вряд ли бы мог объяснить. Что-то уходило, снимая с моих плеч свои руки. И распрямлялись еще вчера по-мальчишески поведенные вперед плечи...

Уходила речушка в моей родной деревне, в зеленой пойме, с земляникой и диким луком, с красноталом по холмам, с гнездами ос в песке яра, средь лезущих в глаза корешков, торчащих из вертикального обрыва, уходила рыжая и маленькая. Уходила моя соседка, деревенская девочка Вика, с которой я вместе рос, с которой мы высекали искры из фарфоровых осколков в темном чулане, где было сыро и пахло мукой. Уходила моя ласковая лень - я мог сейчас любое здание в городе отшлифовать ладонью до прозрачности, как линзу для телескопа.

Что-то странное глядело мне в глаза. Я остановился.

Отвесно светилась зеленая реклама: "Т-А-0-Т-Ф-О-Н-0-М", почти "ТУТАНХАМОН": Дикость, какой-то Египет! А, это произошло наложение двух текстов, смотрящих в разные стороны: "Гастроном". И я глубокомысленно подумал, что любое слово, повторенное дважды, но развернутое в "разные" стороны, возвращает человека в пещеры, в тьму. Можно говорить лишь один раз, и только одному человеку.

Неля!!! Я шел по городу и из всех почтовых отделений давал ей телеграммы. Меня знобило. Я не думал о том, что будет после.

Я представлял, как ночью раздается звонок у Якубовых. Генерал, кряхтя, встает, натягивает брюки с красными лампасами и, наступая на бледно-зеленые тесемки, расправляя усы, идет к двери.

- Кто там? - глухо спрашивает он.

- Телеграмма. Откройте.

- Щас... Кому телеграмма-то? - бормочет генерал, снимая стальные цепочки, и слышит:

- Якубовой Неле.

- Эге... - закашлявшись, смущается генерал и шлепает босой в комнатку к дочери.

- Неля, дочка...- шепчет он, и тень его кавалерийского уса повисает над спящей девочкой как рог изобилия. - Тсс... Мама услышит... Тебе телеграмма...

Неля моргает, сонно потягивается, бледнеет, вскакивает и бежит к двери.

- Что? От кого! - быстро расспрашивает она.

- Распишитесь... - коротко отвечает почтальон. - До свидания.

- До свидания... Боже, кто-нибудь приезжает?.. Почему мне?.. Люб-лю Не-лю... Люб-лю Не-лю... Люблю меня? Да кто же это?! - Она возвращается к себе, закутывается в одеяло, губы ее шепчут: "Люблю Нелю..."

Через полчаса приносят еще одну. Потом еще и еще. Просыпается мать. Скрестив на груди руки, она стоит возле дочери. По ее морщинистой щеке катится керосиновая слеза. Она ее подхватывает в ладонь и кричит:

- На, пей! Пей мою кровушку, любимая доченька... Растила, ночей не спала, все тебе отдавала, чтобы только красавицей ласковой на радость престарелых родителей... Кто? Какой негодяй придумал эти штучки? Студент, небось? Двоечник? Спортсмен носатый? "Люблю Нелю..." Как-кая пош-шлость! "Люблю Розу", "Люблю Машу" - типично хулиганские татуировочки...

Неля плачет, а в дверь несут следующую...

Я иду и думаю: "Неужели это будет так?" Я тащусь по ночной улице мимо кинотеатра "Заря", на углу стоят три парня, увидели меня и подались наперерез.

- Куда? - срываясь на крике, спрашиваю я. - Часиков хочется? Рубля чужого? Подонки, трусы, вон отсюда!..

И незнакомцы исчезают. Пуста улица...

Неля, почему у нас с тобой все не как у людей? Мы бы могли по набережной сейчас бродить, стоять в подворотнях, щека к щеке, не больше! И я бы придумывал сказки всякие... Я бы про моего деда Ивана Сироту тебе рассказал, он в Средней Азии с басмачами воевал... у него глаза желтые, как у тигра в зоопарке... шрам на левой руке...

Поговорив мысленно с Нелей, я возвращался в общежитие. Возле второго корпуса ждала меня Нина. Она куталась в платок и помалкивала.

- Нина, - спрашивал я. - Ну что, Нина? Ну, что разведчица? - Я старался, чтобы голос у меня был уверенным, как у многоопытного соблазнителя.

- Вчера и сегодня занимались. Задачи решали. Потом чертили.

- Это хорошо. А вообще-то как, Нина?

- Передала твоего Лермонтова.

- И что?

- Спросила. Я сказала, что ты.

- И что?

- Смеялась. Мы вспомнили, как ты тогда Антонову ответил...

- И что?

- "Что, что"! Ничего. На полку поставила. Там книжек у нее - у-у. Потом в журналах рылись, - Нинка оживилась.- Такие журнальчики...

- Какие?

- Женские. Знаешь, моды.

Меня это покоробило. Я, впрочем, плохо разбирался в таких вещах, промолчал.

Подруга куталась передо мной в мохнатый платок и шевелилась, как ворсистая куколка. Что из нее вылупится - ночная звезда или нежная тигрица? Она дурачилась. Постукивала ножкой о ножку. Вздыхала соболезнующе.

- Ты знаешь, как они живут? У-у. Папа на машине. Мама в золоте и бородавках, такая милая, быстрая, все угощает. Носит узкое... но тебе неинтересно. Я к ним в любое время хожу.

Чувствовалось, что Нинка жутко завидует Нельке и рада дружбе с нею. Она облизала губы.

- Алик, я пошла.

- Спасибо, Нин. Я - твой. Можешь приказывать - что хочешь, сделаю.

- Ну, смотри-и... может, когда-нибудь прикажу... - многозначительно тянет она, вряд ли думая о чем-нибудь, кроме конфет. - Смотри, мужчина!

Лицо ее вдруг затмилось. Покраснела, что ли... Но я ни на что не обращал внимания. Я думал только об одном человеке.

В общежитии было скучно. Киря Картохо играл в шахматы с Борей, Димка стирал на кухне свои носовые платочки и разглагольствовал о современной американской атомной технике.

Увидев меня, он обрадовался. Выслушав мой рассказ о телеграммах, он кивнул и значительно поднял палец.

- Не суди никого. В каждом из нас тяга к совершенству. Карлик покупает ботинки на высокой микропоре. Великан инстинктивно добреет, чтобы не нарушились законы природы, так как в одну армию чаще объединяется зло, нежели добро - была бы возможность. Где-то высоко, слишком высоко - на воротнике у бога - та соринка, что предназначена глазу плохого человека. Но она не падает! На нее мало надежды! А девочка хочет покорить мир. Надо оберегать ее. И не мешать ей. Обаяние юности - это все! Все мы стареем, да и не очень красива она, - неосторожно продолжал Димка, глядя в потолок, поворачивая вправо-влево свою лощеную маленькую голову, - она некрасива, что ж делать, скулы, большой рот...

- Замолчи, - обиделся я. - Ты что мелешь?!

Димка опомнился.

- Да я это вообще рассуждаю о современной женщине...

Мы вернулись в нашу комнату. "Скотина, - думал я.- Как он может так обо всем?"

Димка всегда знал больше меня. У него под кроватью и на стуле горкой лежали книжки, в том числе и самодельные - фотокопии. "Карма", "Кама сутра", Фрейд, Блаватская... Он читал их утром и ночью до четырех утра, он читал на лекциях и семинарах, из карманов его торчали свернутые газеты и журналы...

Мне вдруг вспомнились слова Нели: "Не говорите ничего - я знаю". Наверное, тоже много читает? А я что читаю? Стихи... ну, еще всякие приключенческие романы перечитываю, вроде "Острова сокровищ..."

"Не говорите ничего, я знаю". Помнится, после этих слов она вздохнула, что-то хотела, кажется, добавить, была пауза, призрачная незаполненность, но тут подошла Нинка, и пауза осталась слабым обещанием что-то сказать при следующей встрече. А может, и не было никакого смятения, задержки мысли, а просто мне показалось...

Димка достал из-за груды книг бутылку портвейна "33", мы выпили, и мой друг продолжал, жуя хлеб:

- Женщинам труднее, чем нам. Ницше в своей книге "Так говорил Заратустра" пишет, что личность замкнута сама на себя, как электроцепь. Но в женщине эгоистическое начало...

- Ницше - буржуй, - отозвался Киря Картохо, на секунду отвлекаясь от шахмат.

- Правильно, - согласился Димка и радостно оскалился. - Но он умнее тебя и даже Бори.

- Что Боря, что Боря?..- заворочался на кровати длинный и рыжий, как крокодил, Боря, поднимая в кулаке крохотную пешку. - Что вы там про меня?

- Завтра твоя очередь на семинаре отвечать, - сказал Киря.- Деньги - товар.

- Правильно, Киря, - сказал я. - А что пишет Ницше?

Димка почесал грудь и вскинул голову, как гусь. Он вспоминал. Но я не стал ждать его слов, долил остатки вина себе и Борьке, и выпил.

Неля, разве ты не красива? И я уже не слушал друга. Димка что-то произносил, размахивая руками, как дирижер, скалил зубы, хохотал, затем трагически таращил глаза, и мне казалось, что я смотрю телевизор с выключенным звуком. И еще я подумал, что, верно, из Димки получится со временем трепло - будь здоров...




5. БРЕМЯ СТРАСТЕЙ ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ

Однажды утром студентка Неля Якубова пришла на занятия в зеленых волосах.

Физмат был ошеломлен. Я - тоже.

В аудиторию № 21 заглядывали во время лекции. А в перерыве ребята курили, нарушая традицию, возле самых дверей, чтобы увидеть Нелю. Маленькая скуластая девушка была в белом платье, волосы, уложенные в огромный кокон, блестели, как океанские водоросли, ярко-сказочные.

- Русалка... - прошептала Нина, таинственно проплыв мимо меня.

- Стыд! - ругали Нелю девчата из ее группы.

- Дура...- ржали парни, поступившие в институт после армии.

- Почему? За границей, я вам скажу... - начал было кто-то.

- За границей?! Там уже в прозрачном ходят...

- Русалка! Вместо чешуи - папенькины гривенники...

Вторую половину лекции я просидел сзади, возле высоченных синих окон весны, и они пронизывали меня со спины жарким своим светом, и было тревожно мне, и больно за Нелю, я видел, что она напугана всеобщим шумом и озлоблением, оглядывается, смешно оскалив зубы... а может быть, она всему этому рада, но тогда я начинал бояться ее...

Если честно, я не мог решиться сказать себе, как же я отношусь к этой истории.

Я вырос среди петухов и патефонов, никогда не понимал, зачем нужно красить человеку губы или ресницы, другое дело - если болит - зеленкой. У нас одевались просто - в дешевое. У папы висел в шкафу черный костюм для особых праздников. Как-то моль выела дырку на груди. Пришлось папе повесить одну из медалей, закрыть. Хорошо - место совпало... Мама любила платья красные и синие, сама она была цыганистая, яркая женщина, но ведь учительница!.. боялась своего безвкусия, говорила мне: "Альбертик, в городе будешь жить - музыку слушай, смотри, как ходят люди, встают, садятся, мы уж деревенские, дремучими жили и дремучими умрем... а ты учись".

После занятий в школе я шел в коровник менять соломенную подстилку, потом колол дрова, делал по хозяйству все, что надо, только воду не носил и корову Азу не доил - это сестры. И уже в сумерках, накурившись тайком в деревянной уборной, проскальзывал в избу спать, стараясь не дышать в сторону. Конечно, табаком пахло, мать сердилась и чихала. Но я тогда собирал для школы музей местных минералов, и мать прощала мои глупости...

Никогда не думал, что судьба сведет меня с такой девушкой, как Неля...

Прозвенел звонок, и студенты повалили в коридор. Я растерянно остановился у двери. И тут получилось - я увидел ее. Заступил дорогу и протянул руку:

- Здравствуй, Неля.

Неля подняла бесстрастные глаза, но, узнав меня, просветлела.

- Здравствуй, Альберт!

До последней секунды я оставлял в себе легкость, с которой повернулся бы и пошел прочь в случае ее неприязни или насмешки, но тут я понял: она берет меня в свои друзья, и еще я понял, с неисчезающим чувством стыда и сладкого ужаса, что с этой минуты отношение ко мне определилось - и со стороны ребят физмата, и со стороны девушек моего геофака (впрочем, на всем моем курсе учились лишь три будущие геологини, крепкие, рябые, сутулые любительницы походов). И пусть!

Мы у всех на глазах направились к вестибюлю. Здесь было прохладно и пусто, за барьером блестели никелированные рога вешалок с черными шариками на кончиках.

- На улицу, - спросила Неля, не глядя на меня.

- А лекции?

- Пусть! - ответила она. И мы вышли на улицу.

Март валял дурака. Все было наоборот: чирикало солнце, расхаживали деревья, в воздухе висела светящаяся капель. Хулиганы-штрафники выкалывали и скалывали зеленый лед с тротуара. Медленно ехали машины, давя колесами жидкий шоколадный снег.

Мы свернули в переулок, мне казалось - все сон, я - с Нелей, вокруг нас пританцовывали деревянные домики, ходили как меха гармоней дощатые заборы с черными звездами колючки, я - с Нелей, а небо - непостижимо синее - звенело, как стекло перед тем, как треснуть!.. я и Неля, так же не бывает... но вдруг неподалеку неожиданно и весело прокричал петух, и откуда он в городе?!. я вздрогнул, а моя спутница засмеялась, звонко, по-девчоночьи.

- Ты чего испугался? - спросила она и взяла меня за руку, случайно взяла, но что-то в нас изменилось, и мы пошли дальше.

- Неля... - пробормотал я, замирая от решимости сказать ей что-то навсегда, немедленно, сейчас, и остановился.

- Не говори - я знаю, - ответила она, глядя мимо меня. Потом она освободила на волосах газовый платок, и маленькое розовое ушко, которое только что просвечивало сквозь материю, стало снова смутным.

Я растерялся от этого "знаю". "Боже мой, что значит ее "знаю"? Она знает, что я люблю ее". Мне стало легко, словно меня прооперировали и вынули из меня все нутро. Я шел, как летел. Будь что будет.

Мы обошли старый город, мы оглохли от скрипа трамваев, их звонков, плеска воды, ржания лошадей, мы ослепли от синего солнца, зеленого снега под полозьями, красных жестяных ворот. Мы очутились в каком-то подъезде, я не сразу сообразил - мы у Нели, в ее доме.

Я не знал от волнения, как быть. Когда она отпирала дверь, решил немедленно высказать умную мысль, показаться саркастическим.

- В каждом дверном ключе, - пробубнил я, - спит профиль Бабы-Яги.

Неля, подумав, кивнула, и мы вошли.

В прихожей было полутемно, стоял телефон, чернело зеркало. Неля прижала палец к губам, и мы на цыпочках прошмыгнули мимо двух закрытых прозрачных

(со вставленными ребристыми стеклами) дверей - к третьей.

- Здесь я живу, - сказала Неля. - Садитесь, Альберт.

Она почему-то снова была на "вы", стеснительно улыбалась, даже суетилась - пододвинула стул, пепельницу подала, тяжелую, как пивная кружка.

- Живу и читаю твои телеграммы, - быстро добавила Неля, снова на "ты", что-то переставляя на столе: книжки, яблоки, карандаши. Я похолодел от предчувствия особенного разговора. Но она уже включила музыку, и главный наш разговор снова отодвинулся на неопределенный срок.

Мы слушали симфонию поляка Пиндерецкого и ели яблоки. Это мучение - есть под музыку яблоки: они хрустят. Потом и музыка замолчала, и мы молчали.

- Ну, я пойду, наверно? - сказал я, испугавшись тягостного ожидания неизвестно чего.- А?

- Ты телефон мой знаешь?

- Нет.

- Два двадцать два шестьдесят восемь. Звони, ладно?

Мы вышли в прихожую, тут было вовсе уже темно, свет Неля не включила, и мы стояли друг против друга. Было темно, и Неля молча глядела на меня, и мне было радостно и до головокружения страшно думать, что она допускает про себя, что могу я думать сейчас что-то такое, решительное.

- Ну, я пойду?..

- Спасибо, что проводил. Не боишься в институте?

Я сделал мужественное лицо, буркнул:

- Нет, Неля! Я, Неля...

- Не говори - я знаю.

Я перевел дыхание. Я был счастлив и совершенно поглупел.

- Пойду? А потом приду. То есть позвоню, а потом...

- До свидания, - многозначительно ответила Неля. Я протянул руку, но не нащупав ее руки и боясь как-то нехорошо задеть Нелю, повернулся и выскочил на лестничную площадку. И немедленно закурил всласть, до слюней...

В городском вечереющем мире про нас ничего еще не знали. Люди торопились в "Гастрономы" за сосисками и кефиром, люди смотрели, задрав головы, на освещенный в небесах металлический спутник, люди разговаривали о чем-то абсолютно неинтересном - они про нас ничего еще не ведали...

Но в институте о новой парочке шли разговорчики. Я изнемогал от счастья, однако в ответ на все расспросы друзей помалкивал. Учеба шла своим чередом, читались лекции физикам и геологам, я бегал туда и сюда, сидел на семинарах. Вскакивал, как боксер, на цифре 7, умывался ледяной водой (тогда горячей воды в студенческих общежитиях в помине не было), ехал в центр, прижатый к складчатым дверям троллейбуса одиннадцать остановок, а вечером, забыв поесть, причесаться, звонил Неле.

Мы встречались, брались за руки, шли в кино. Иногда меня мутило от голода, в животе резало, но я бы скорее умер, чем сказал Неле, что хочу есть.

Мы с ней встречались возле старинной кирпичной стены с узкими бойницами, с тяжелым наклонным основанием. Не золотые бруски всех банков мира, а неказистые те кирпичи для меня и сегодня - высшая устойчивая ценность. Когда-то город наш начинался здесь...

- Едем в аэропорт, - говорил я. Мы любили смотреть на самолеты, особенно ТУ.

Они со свистом, как джины, уходили за облака... По нашим лицам неслись жаркие вечерние отсветы... гремел гром... то ли близилась гроза, то ли переходил звуковой барьер истребитель за городом...

- А ты знаешь, что делают из остатков алюминия, на нашем, на пятьдесят шестом? - спрашивал я таинственно у Нели и оглядывался.

- Не знаю, - ласково отвечала она.

- Ложки делают, - счастливо сообщал я.- Смех! ТУ-104 и ложки.

Неля смеялась и поднимала ворот. Мы брели пешком домой, выбирая закоулки, где меньше народу. Каждый день моя милая была под пальтишком в новом наряде: в малиновой блузке и юбочке плиссе, в голубом и черном... И каждый день была разной: то легкомысленной, то строгой... Одевалась ли она под стать настроению, наоборот ли выходило - мог ли я знать? Одно я видел - богатая девочка, избалованная девочка. Но ко мне относится хорошо.

Она снова перекрасилась - на этот раз в "солому". Мне понравилось. А на моем геофаке, между прочим, две из трех геологинь вот уже неделю ходили синие. Белла и Оксана. Осмелели, глядя на мою Нелю.

А она, снося насмешки, продолжала экспериментировать на себе. "Мы, мужчины, ищем себя внутренне, а женщина, видимо, должна сначала найти себя внешне, - убеждал я себя страстно и подолгу, подражая Диме, - это уже потом, как тень под ладошкой, возникнет в ней робкое и свое".

Иногда я соглашался при родителях зайти в гости. Неля меня познакомила с мамой. Я смущенно и тяжеловесно пытался острить:

- Уют домашний нам приятен, но тянет утром - по росе. На свете столько белых пятен, как белых пятен в колбасе...

Мать Нели ахала, поднимала выщипанные брови, казалось, она была в восторге.

- Неужели вы сами придумали? - спрашивала она и на секунду присаживалась к столу. Потом спохватывалась, исчезала, возвращаясь. Угощала, упрашивала. Наливала по сантиметру красного вина. Я, кажется, ни разу не выпил. Моя мама, помню, говорила: "Алик, не вздумай в гостях прикасаться к рюмке - сочтут, что пьяница." Я, конечно, не потому удерживался, что боялся показаться пьющим, - нет же, мне просто не хотелось... не хотелось тем самым подтвердить перед Нелей, что меня в наших отношениях устраивает все. В глубине души меня обижало, что до сих пор мы не объяснились с нею. То она привычно обрывала меня: "Не говори - я знаю", то я сам, в потертом плаще и разбитых ботинках, неуверенно сникал, полагая, что мне не на что надеяться. Скорее всего она тайно дружит с кем-то другим, а я - вроде громоотвода, для однокурсников и для родителей...

Мать Нели прыгала вокруг и что-то говорила, на подбородке ее и над губами шевелились родинки с пучками белых волос, и Неле было неловко за нее, она краснела и ерзала на стуле, как маленькая:

- Ну, мама, ну, хва-атит... Лучше сыграй Шопена.

Мать обожала свою единственную дочь, послушно трясла седеющими кудрями и садилась в соседней комнате за древнее, черного дерева, пианино.

Отец Нели был в командировке. Он всегда был в командировке. Я раз или два видел его - маленького, мрачного человека с широкими скулами, с пухлыми губами. Он походил на мрачного мартышку. Он работал директором какого-то секретного завода в нашем городе.

- Что нового? - бормотал Якубов, шурша газетами. - Андрей Степаныч сказал... Гоша Вайсман молвил... ну-ну, болтуны с луны... Был я в Ташкенте, - обращался он вдруг к нам с Нелей, и косноязычие, которое делало его чрезвычайно надменным, когда он разговаривал по телефону, теперь вдруг открывало в нем простецкого, доброго человека, - был в Ташкенте, там деревья цветут, камни пахнут яблоками, даже вагоны пахнут сладким...

Но вот он снова замолкал, и мешки под глазами набухали, как ласточкины гнезда.

Казалось бы, все хорошо - я вхож в дом, родители не против нашего знакомства. Но у нас с Нелей начиналась новая, непонятная пора - мы листали альбомы живописи, быстро, как в солнце, заглядывая и отводя взгляд от прекрасных нагих натурщиц и натурщиков, крутили сладострастные пластинки, смотрели в окна на белую бурю цветущей черемухи и - молчали, молчали, молчали.

Если она говорила мне раньше "Не говори - я знаю", то теперь и этих слов не было.

Иногда, правда, поглядывала на меня из-за странички, из-за оконной рамы, светила глазками, но в них я не видело ни упрека, ни призыва - мысли Нели были далеко. Обо всех своих учителях, о школьных забавах мы давно друг другу рассказали. Знали, как и что у нас на курсах - у нее и у меня. И неужели - может быть, правда? - нам не о чем было больше говорить???

То есть, кончились слова, рассуждения по эту сторону огненной двери. Мы должны были, видимо, выяснить наши отношения, потом нам стало бы легче. Через какое-то время подошли бы к зеленой или синей двери - я абстрактно понимал все это, выразить словами не мог, более того, в данную минуту необходимое представлялось мне чуть ли не стыдным, запрещенным. Я ведь ни разу ее не поцеловал. Мы сидели рядом, я курил взатяжку до одурения, в комнате было полутемно. Наши взгляды иногда встречались, и мне казалось, что она в эти минуты принадлежит мне, она так смотрела, мне становилось жарко, но у меня духу не хватало спросить: "Неля, что?" ("Ничего" - ответила бы она тут же...).

Я тогда впервые задумался над тем, как все люди, все на свете, бесконечно далеки друг от друга, даже если вот они - коленка к коленке, и даже - какое-то мгновение - щека к щеке... Вот я сейчас выскажу ей все свои мысли, даже самые запретные, и она - тоже, и все равно останемся чужими! Может быть, даже если у нас будет ночь... Так думал я тогда.

В городе колдовала весна, липы были мокры и теплы, как живые звери, начинала зацветать сизыми капсюлями сирень...

Мы уходили вечером за малиновую в кромешной тьме высокую телеантенну города, к речному вокзалу - к дыму, сырому ветру, запаху свежей масляной краски и смолы, и молчали, молчали по два-три часа, уходя и возвращаясь, останавливаясь и расходясь. Любые слова - лишь бы не молчать - показались бы нарочитыми. Мы вымокали под дождем, мы не прятались в подъезды.

- Домой, Неля?

И Неля кивала.

И дрожащие от озноба, в липнущей одежде, держа под мышкой охапки творожистой сирени, сорванной сквозь забор, мы подходили к ее дому, и здесь было еще тяжелее: нужно было разойтись, и может быть, навсегда, но каждый боялся обидеть другого...

И мы снова встречались, снова шли в кино, ели розовое мороженое, ступали в сад, где галдел духовой оркестр, и воздух был синим, и мне хотелось заплакать от невозможности что-либо изменить. Мы были как каменные. И снова я спрашивал:

- Домой, Неля?

- Как хочешь, - отвечала она.

Проклятый ответ, как будто я что-то мог решить. Как будто не она, а я... Увертываешься? Обезьяна. Модница. Холодная душа. Я временами начинал ненавидеть ее. Может быть, мне нужно было взять ее за плечи, решиться, притянуть, побежать с ней в общежитие?.. Так же делают.

Свидания изматывали. Утром, забежав к физикам, в их буфет, я видел иногда ее с Нинкой, бледную, в какой-то уродской сверхмодной куртке с медными бляшками. Нинка таращила лживые глаза, что-то шептала заговорщицкое, и бордовый крюшон в стаканах, брызгаясь, тоже что-то шептал, а Неля смотрела потерянно в стену. Увидев меня, она потерянно кивала, не более того. После экзаменационной сессии она исчезла...

Нина рассказала, что подруга улетела в Ленинград, к родным. Там у нее дядя, племянники. Оттуда, кажется, в Ригу на все лето.

А мы - вся наша компания - остались строить спортзал.

- В Риге такие дюны...- мечтательно бормотала Нина, стукая ножкой о ножку. - Янтарные... Насквозь видно сквозь них - кто с кем загорает...

- Ночью-то? - зло уточнил я. - Так-так.

- На что намекаешь? - Нинка сделала круглые глаза, которые вспыхнули и погасли. - Бессовестный.

- Дура она, - отрезал я, уставясь с ненавистью на дымчато-розовую пуговку на груди, на кофте Нинки. - А ты подумай...

Последняя фраза была беспомощной, но загадочной, и Нинка успокоилась, даже благосклонно на меня посмотрела. Поправила инстинктивно пуговку и заторопилась к почтамту: немедленно сообщить лучшей подруге, что парень ждет и ревнует...




6. АЛЬМА МАТЕР

-... Что нового, разведчик? - повторил я свой вопрос, и тут же пожалел о сказанной глупости: ни к чему. Мне и без этого в таежном городе больно. Нинке и без этого в ее командировке хорошо.

Я закурил и поднялся открыть форточку. Нужно жить сегодняшним днем. Сегодняшний день - хлеб. Вчерашний - соль. Одною солью не проживешь. Пойдем, милая, погуляем.

И мы с Ниною одеваемся, выходим из дому. А куда несут нас ноги - ноги несут нас в белый лес березовый, мимо лыжной базы политехнического, по снегу крупнозернистому, хрустящему, как техническая соль.

Смотрим по сторонам, но в глазах наших стоят, как прожектора, бьющие в небо, белые колонны нашего университета. О, "Альма матер"! Как все далеко...

Вечереет. Синеватые тени летят по лесам. Прошел самолет? Аэродром от меня близко. Поднимаю голову - точно. Остались четыре дымных полосы моторов - взлетный форсаж. Звук ударил по земле - с мерзлых веток посыпался иней, и наши слова растворились в гуле: губы шевелятся, а слова вспоминаются и подстраиваются из другого времени.

- Девушка.

- Да?

- Я потерял свои конспекты... Впрочем, я хочу говорить с вами не здесь, а там, вечером, где на золотой каменной сопке тлеет горстка сосен...

Как хорошо все, что было и есть. Как грустно. Я смотрю в синее драгоценное небо, беру в руку Нинкину драгоценную руку.

- Нина.

- А-а, солнышко?

- Это ужасно, что ты появилась...

Она не верит, улыбается: шути, Алик. Я тоже рада.

В сумерках где-то долдонит радио, собаки лают, смеются- заливаются мальчишки. Но все звуки приглушены, неопределенны, можно спутать: взвизгнул пес или тормоз машины там, за ельничком, на шоссе...

Каждому из нас отпущен век - так мало. Мне нужно на что-то решаться. Как же я мог, стыдливо спрятав голову, продремать эти два с половиной года после нашего с Димкой несчастья? Болван. Боюсь, что все необратимо. А каково ему?!

- Сегодня уже поздно. Переночуешь у меня? Я - на кухне.

- Эта квартирка твоя? - спрашивает Нина.

- Нет, горного института... пока я там на кафедре минералогии... Отдадут, наверно. Ну так что?

Нина очень серьезно обдумывает предложение.

- Нет, Алик, на этот раз лучше в гостинице. Между прочим, я не одна летела - есть из нашего министерства люди... А вот на Север давай вместе?

- Мне бы на юг... - бормочу я, потирая варежкой щеку. - А еще лучше на запад...

- Это в каком смысле?! - Нина делает комичски круглые глаза. - Фатов! Хотите Родину покинуть?!

- Да что ты. Разве ее можно покинуть?.. - Мы медленно плетемся по прозрачному, точно слюдяному, березняку, я и женщина в роскошной шубке, белой, импортной. Будь счастлива, Нина. Ты всегда мечтала о подобных нарядах, всегда мечтала стать счастливой величественной женщиной.

Резко похолодало: солнце запирают в медный сундук, там, за горами, за долами...

- А запирают его маленькие черные старушки, похожие на муравьев, а ключ им поворачивать тяжело, поэтому ручка у него, как у автомашины - изогнутая. И по лесам сразу же разбегаются серые волки и медведи. И над лесами летят хищные грифы в старинных пиджаках с ватными плечиками. Кружат, каркая, вороны и совы...

- Совы не каркают, - поправляет меня Нина. - Ой, все равно - скоро весна... - Она дует в морозный воздух - и кажется, что перед ней распирается белый шар. Ресницы у Нины уже белые. Она кажется совсем школьницей, чуть толстой, ленивой.

- Ты, наверно, удивляешься... - вдруг тихо говорит Нина, - что я теперь с Кириллом. Понимаешь, он надежный! Понимаешь? - она не смотрит мне в глаза.

Но ждет ответа.

- Понимаю, - бормочу я. - Если ты любишь - значит, достойный человек. Когда ты меня немножко любила... я, наверно, тоже был немного достойный?

- Да ну тебя, Алька!.. - Мы вернулись к моему дому - он уже в огнях. Нинка чему-то смеется, виснет у меня на шее, целует меня. Ее шубка пахнет морозом и еще молоком, что ли. Нинка разрумянилась, бегом бежит на мой этаж, а я плетусь сзади, останавливаясь, пережидая, пока успокоится в груди колотушка сторожа. Передо мною по лестнице, пританцовывая, скачут мягкие сапожки Нинки.

Вряд ли знает она, что именно ее, а не Нелю, я вспоминал несколько раз в жизни, когда судьба сводила меня с женщинами, или, как когда-то изъяснялся Борька из нашей комнаты, устраивала короткое замыкание. Я был с ними, а видел бесстрашное заговорщицкое лицо Нины. Потому что она была моей первой, это она нашла меня в Томске... вспомнила перед свадьбой... Я - что? Я с радостью упал в сладостные объятия. Забудем обо этом...

Я пропустил Нину вперед. Скинув шубу мне на руки, шумно дыша, она оглядела полки с книгами (сплошь русская классика... здесь Фрейда, увы, нет, мне это скучно), отвела в сторону и задернула скромную занавеску, стиранную недавно одной романтической дамой с кафедры бурения, включила приемник - и заговорил "Голос Америки" (я слушал вечером и забыл сдвинуть ниточку настройки):

- В Советском Союзе продолжается преследование правозащитников... В Афганистане... - Я тронул круглую ручку - в динамик полезли свист, музыка, клекот глушителей. Выключил и положил руку на пустой стол - привлекая внимание. И заявил Нине, сам не ожидая от себя этих слов:

- Клянусь, как на Библии клянутся... на предмете, о котором Державин писал: где стол был яств, там гроб стоит... Ни на кого не держу обиду, только на самого себя. Я не достоин и такой жизни... я грешен.

- Почему-у?!. - нахмурилась и, кажется, всерьез обеспокоилась Нина. - Что такого ты натворил? У тебя есть внебрачный ребенок?

- Да нет! - У всех у них одно и то же в мыслях. - Нет. Я о совести.

- Совесть дело жгучее... - согласилась Нина. - Да, да, да.... - И вдруг улыбнувшись, смотрит на меня. - Но тебе-то о чем жалеть?! Ты осуществил свою мечту, ты геолог. Когда-то писал светлые заметки о наших студенческих походах... Не собираешься о коллегах? Из тебя бы мог выйти летописец романтиков.

"Почему она улыбается? Читала, слышала про открытое нами три года назад грандиозное месторождение? Но тогда, возможно, знает и о крушении нашей тогдашней славы? Надо оборвать опасный разговор..."

- Нет! - резко ответил я. - Нет! Я геолог - и на этом всё! Больше ни слова.

Женщины чувствуют, когда мужчина не хочет говорить.

- Хорошо, - тут же согласилась Нина. - Как скажете, герцог Альба. Я поехала.

- Но постой!.. не уходи... твои лобзанья жгучи... - забормотал я, переходя на шутливый тон и цитируя строчки, кажется, Бальмонта. - Та-та-та... какие-то там тучи, и какой-то небосклон... Должны же мы выпить за наш университет?

- За университет? - Она глянула на часы. - Ну, давай.

- Только ты лежи... то есть, сиди! - Я нарочито шутил, уже раскаиваясь, что лишнего пооткровенничал. Принес с кухни бутылку шампанского, которую сегодня выпросил в кафе "Вира", нарезал сыру и колбасы. Да, вот еще конфеты.

- Ура! - сказала Нинка. - Кстати, ты знаешь, что такое "ура"? Ты же татарских кровей...

- "Ура" означает "окружай".

- Так вот, пока вы, мужчины, окружаете нас заботой, мы красивы и счастливы В университете мы были красивы и счастливы. Выпьем?

- Выпьем, Нина, - кивнул я. - За советскую интеллигенцию, за наши успехи в космосе и на земле. - За тебя и за Димку.

- А за Нельку? - удивленно напомнила Нина.

- И за Нельку, - доброжелательно согласился я. - Конечно. И за Кирилла. За всех...

- Я тебе так благодарна... - прошептала она, не сводя с меня влажных, ярких глаз настоящей женщины. - Я тебе желаю счастья, как никто.

К черту все, я полечу с ней. Хотя бы для того, чтобы Дима и Кирилл не повздорили на людях. В самом деле, что уж теперь вспоминать?.. Да и мне самому надо с Димкой увидеться? Надо же нам как-то дальше продолжать жить на этой земле, где много соглядатаев и мало работников. Лети, Альберт. Перешагни через собственный труп, Альберт Фатов.




7. САМОЛЕТЫ=САМОЛЕТЫ...

Мы приехали в аэропорт, я побежал к парням из отдела перевозок, и они мне сообщили по секрету: в Снежный идет ИЛ-14, в Северск ничего не ходит, но я могу из Снежного перелететь в Малютино на АН-2, а из Малютина в Северск по зимнику идут грузовики - 60 верст, рукой подать. В Северске пурга, черт бы ее побрал. Да и снегу навалило, дня на три работы. Хотите - срочно на полосу...

Мы с Ниной, конечно, согласились.

Большие самолеты стояли на приколе. Над аэродромом слоилась морозная мгла, город плохо проглядывался. Мы уже садились в ИЛ-14, когда я сообразил, что, может быть, придется ночевать в Снежном, вернулся бегом в ресторан и за пятерку швейцар мне вынес бутылку столичной.

Взлетели, подскакивая на горбах ветра. Нинка восторженно смотрела на попутчиков, на пилотов в открытую дверь, на потолок - там серебряные от мороза мохнатые гайки. Ей все вокруг нравилось: бороды хмурых мужиков, зачехленные ружья, стиральные машины, раскрывшийся чей-то чемоданчик и выпавший из него наган, и метнувшиеся по сторонам глаза хозяина, грузного бритого дяди, крестящиеся старушки - приходится лететь, не ждать же лета, а иной дороги на Север нет. Люди ехали в валенках, в унтах, в шубах, в утепленных кожанах. Сразу же закурили - как только самолет вломился в тучи. Нинка поморщила нос (видимо, ее Кирилл до сих пор не курит), положила мне на плечо голову, и уснула.

Будь благословенна, женщина.

Значит, так, думал я. Люди ездят, ищут счастья. А я тоже еду. К Димке, к лучшему некогда моему другу, с которым судьба нам подстроила ловушку... Тогда еще кто руководил? Андропов? Черненко? А в последующие годы не получилось ни дозвониться (о чем говорить?!), ни заскочить в гости, хотя мог бы, конечно, выпросить командировку у начальника экспедиции или даже в газете молодежной взять - там еще помнили наш "звездный" час...

Дима может встретить меня презрительным плевком в сторону. А Нинку, я думаю, благосклонно обнимет, как жираф моську. Все-таки вместе учились. Ведь она не виновата, что Киря таким оказался? Тем более, что во время учебы Киря и Нинка еще и не дружили...

Я тоже закурил, в иллюминаторе не было видно ничего, кроме дергающейся, как шерсть перед веретеном бабушки, пелены... и передо мною вставала курносая физиономия Кири Картохо, из-за которого на четвертом курсе Димка и был исключен из университета.

Мне бы не думать сейчас о Картохо, но я летел к Димке, и круглая голова Кирилла с вытянутыми вперед мясистыми губами маячила в космосе. Я рассмеялся, вспомнив начало его потрясающей карьеры.

Во всем, как ни странно, была виновата его фамилия. На правда ли, смешная - Картохо? Причем, не "а" на конце, "о". Как у Махно или Дурново.

После вступительных экзаменов всех нас, вчерашних школьников, решили отправить в колхоз. На митинге во дворе университета выступил ректор, узкоплечий мужчина с ласковым голосом. Он взял в ладони микрофонную головку, как спичку от ветра, и, чуть заикаясь, произнес:

- Товарищи студенты...

Мы восторженно затопали ногами, начали аплодировать. И ректор больше ничего не мог сказать. Все было ясно.

Хорошо помню дождливую осень, оловянный блеск тротуаров, тяжелые барки у деревянного, пахнущего гнилью причала, зеленые арбузные корки в воде, помню в полусумраке скользившие последние в навигации белые богатые суда.

Нас погрузили на дряхлый пароходик. Он сопел, содрогался, громадные колеса по бокам его крутились, на корме играла гармошка. Мы шлялись по верхней палубе, романтично глядя вдаль. Я мерз, меня колотила дрожь, но вниз не шел - тень значительности лежала ни моем фиолетовом лице...

Я ни с кем еще не дружил, попал в незнакомую компанию. Тут были физики, юристы, руководительница бригады Роза Германовна, вся в кудряшках, как Ломоносов, читала по списку:

- Геологи Говорухин, Игнатенко, Фатов... физики Пантелеев, Чайкин... Лебедева... Картоха... Простите, Картохо, Касаткина... Кто у вас будет командиром?

- Картохо! - в голос заявили мы. Нас душил смех. Мы переглядывались, но Картохо не объявлялся. Мы хохотали, расстегивая рубахи и показывая друг другу голубые тельняшки, купленные в день отплытия на пристани, мы курили и кричали:

- Картохо! Только его, и больше никого!

- Это я... я... - раздался робкий, сдавленный голос, и, подталкиваемый кем-то, в круг вышел румяный мальчик с большой верхней губой. Он часто моргал и кашлял, не размыкая рта, словно собирался что-то произнести.

Роза Германовна внимательно его осмотрела и заключила:

- Вот и хорошо. Человек он, кажется, серьезный, будет осуществлять контакт с руководством бригады...

Пароход мелко дрожал, в четвертом классе было душно, полутемно. Помню желтые плафоны в проволочной сетке, покатый железный пол, отгороженную решеткой машину - чавкая, она всасывала и выталкивала чуть ли не десятиметровые шатуны, блестела манометрами, горела чищенной медью, возле нее было жарко. Вдоль решетки лежали мешки с мукой, на них можно было лечь, но от знойного бегущего воздуха раскалывалась голова. И я снова выскальзывал на верхнюю палубу, хоть оттуда и гнали.

Никогда не забуду дождливую ночь на реке, почти неотличимые от мрака бакены со слабыми фонариками, горы с деревьями, медленно плывущие над головой, и где-то вдали лай собак. Никогда не забуду, как из ночного плеска и ледяного ветра неожиданно выплывает освещенный дебаркадер, на его борту старикашка с деревянной ногой суетится, принимает чалку, а пассажиров нет, да никто и не сходит. Быстро даются гудки, сначала один, потом два, потом три, потом один длинный и два коротких, и еще писклявый, и чалка хлопается в воду, канат вытягивают, а вахтенный дает мощный, громовой, тоскливый гудок, от которого, кажется, пароходишко вдавливается в воду, а леса в округе долго еще качаются, отряхиваются, гонят эхо туда и обратно...

Но днем иначе. Днем выходит еще вполне теплое солнце. На пристанях бабки торгуют помидорами "бычье сердце", толстыми огурцами, семечками в газетных кульках, молоком, поздней вишней, ранними яблочками - жесткими, аккуратными.

Картохо организовал общину: мы внесли деньги в кассу, и за еду стал отвечать дежурный. Мы обедали в столовой на нижней палубе, а ужинали на мешках. Локти у нас всегда были белыми.

- Вы, братцы-братцы, еще убедитесь-итесь...- повторяя и проглатывая слова, объяснял Картохо, - в преиму-ществе-муществе коллективного хозяйства!

Я сам изъясняюсь путано и торопливо, но его речь была куда смешнее. Впрочем, парень казался безобидным, и мы к нему привыкли. На четвертый день пришла пора нашей бригаде выгружаться. Успевшие полюбить плавучую жизнь, со вздохами и театральными жестами мы покидали суденышко с высокой красной трубой, с отвесными бревнами по бокам. Бревна, крашеные белилами, посередине совершенно измочалены - от постоянных ударов при швартовке.

Капитан зашел в рубку и сам дал гудок, прощаясь со студентами, и началась новая для нас жизнь.

Возле пристани стояли, урча, грузовые машины. С неба сеялся дождь. Мы забрались в кузова, на сучкастые березовые скамейки, в солому и - затряслись по родным дорогам. И впервые тогда я подумал: Родина. Не думал так у себя дома, в Березовке, а вот проезжая мимо чужих деревень подумал. Щемящие и радостные шли на ум слова. Мы ехали сквозь серые леса, вдыхая низко стелющийся дым чужих изб...

Никогда не забуду недолгую нашу жизнь в Бахте.

Ничего особенного тогда не произошло - разве что оборвались качели дождей, и закружилось вокруг нас бабье лето с прозрачными лентами паутины... смешанные осенние леса, помешанные на солнце, выставили свои ягоды и орехи... и снова откуда-то налетели шмели, застрекотали примолкнувшие было, но выросшие до размеров карандаша кузнечики... в глубоком синем небе закружились птицы...

Мы копали силосные ямы, возили скошенную кукурузу. Мы выбирали картошку, свеклу, ногти у нас стали черны. Жили у молчаливой старушки, в светлице. А сама она ютилась где-то в запечье.

Первым просыпался Картохо, как по тайному будильнику, - вдруг открывал ясные военные глаза, минуту кашливал, не размыкая губ, и быстро начинал говорить:

- Хлопцы, вставать-вать пора, работа-бота ждет...

Парни начинали возиться, Димка ворчал:

- Забулькала Картоха...

Тогда Кирилл ужасно обижался.

- Я один тогда пойду-ду, как герой, понимаешь-маешь, как герой.

Растирая лица, ноя, мы поднимались. Мускулы после работы болели, казались под кожею чужими. Спали мы жестко - на фуфайках, рваных чужих матрасах... Но молодость! Выходили на работу с песней на мотив Чайковского "Боже, царя храни". Научил нас ей Владик Разумневич, двухметровый парень в темных очках.

- Боже, зверят храни
В век наш железный,
В век бесполезный,
Ты их не гони!
Боже, вино храни,
Дай нам портвейну,
Водки, глинтвейну
В холодные дни...
Боже, любовь даруй
Бедным студентам,
Плохо одетым...

Дальше шла зашифрованная матерщина, это место мы просто мычали. Идиоты. И какую только чушь не пели! "Тарарарач-ч-ч...", "Сидел кузнечик маленький коленками назад...", "Алеха жарил на баяне...", "Зашел я рази в одну малину...", "На полочке лежал чемоданчик", "Я не знал, что ты такая дура...", "На солнце цилиндром сверкая...", "Эх, Жора, подержи мой макитош..." и пр.

Но после работы, в холодной пустой избе, где нам предстояло спать, упав на "матрасы, полосатые, как матросы" (мое тогдашнее наблюдение, понравившиеся друзьям!), мы часами, до вторых петухов пели, почти выли, раскачиваясь от тоски и сладкой истомы, песни очень и очень хорошие: "Глобус крутится-вертится", "Сиреневый туман", "Услышь, меня хорошая..."

Иногда из избы напротив, повязав по-деревенски платки, посмеиваясь, как нам казалось, над нами, выходили наши однокурсницы. Было мало их - четыре всего! Помню одну: точно китайская куколка, пальчики на руках крохотные, как лепестки у ромашки. Что она делала, как работала - ума не приложу Может быть, учетчицей стояла?

Эти девушки были городские, говорили на "а":

- Пажалуста...

Мы их берегли и к черной свекле не подпускали. Владик Разумневич свистел им через улицу "Танго соловья" - закрывая глаза, тряся головой, с надрывом. Но, как я сейчас понимаю, нам от девушек тогда не нужно было ничего. Правда, позже, встречаясь в коридорах университета, мы с ними многозначительно здоровались в присутствии новых своих товарищей, но если один на один - небрежно кивали и пробегали мимо...

Когда вернулись в город, сдружившиеся и окрепшие, нам всем, кроме обеспеченного Владика Разумневича, дали общежитие. Димка, Киря и я попросились в одну комнату. И вот у меня в руках ключ, странный, голубоватый, с медными вкраплениями.

Общежитие... Комнатки, пахнущие после ремонта известкой, олифой, карболкой, ДДТ, керосином, ацетоном.

Общежитие.... Пристанище поэтов, геологов, математиков, которые завтра перевернут мир и постучат по его основанию: из чего оно? Из чугуна или папье-маше?

Общежитие... Коридор от окна до окна, ночью - от звезды до звезды, и кажется - ты в удивительном корабле.

Общежитие... Бедность наша и счастье.

Мы вошли в свою "хибару", переглянулись, и за нашими спинами возник четвертый.

- Ты кто? - удивились мы.

- Физик, - ответил четвертый. Он был здоровенный, почти дядя, и звали его Боря. Он попросил его не бояться - он никогда не дерется, достал из чемодана яиц, шанег, луку зеленого, вялого, слипшихся карамелек, сел и все съел сам. Боря нам понравился. Он снял кирзовые сапоги, закурил и нас угостил самосадом. Потом лег на кровать, затянулся подряд раз десять черным дымом.

- Что, шпана? - спросил он. - Хочу выучиться на инженера. Учиться будем?

Димка холодно улыбнулся:

- Нам нравится твоя убежденность. Отдает Шопенгауэром.

- Чего?! - Боря вылупил глаза.

Так мы и стали жить: вчетвером. Что дальше? В первом семестре я посещал все лекции. Во втором - познакомился с Нелей. Летом остался работать в городе - мы церковь переделывали в спортзал. По-прежнему держались вместе, хотя и были с разных факультетов. За три месяца надышались гудронного марева, яркой кирпичной пыли.

На этой "стройке" бригадиром выбрали опять, конечно, Кирю Картохо. Смешно было на него смотреть - радуется должности, пыжится, прежде чем что-нибудь сказать, соберет к середке губы (получается что-то вроде зонтика) и в таком положении минуту молчит. Он был похож на большого ребенка, который играет во взрослую игру...

Обладал удивительной способностью: подражать. Вполне возможно, что из него мог бы выйти хороший актер. Он научился кивать в разговоре - глубокомысленно, даже ни черта не понимая, время от времени буркая:

- Да. Да. Да-да. Да...

Также он научился изображать вечную спешку, семенил по коридорам, резко выдвинув вперед левое плечо, - именно так ходил чахоточный секретарь университетского комитета комсомола Володя Вицин, будущий работник КГБ.

Осенью мы все записались на секцию самбо. И странно, никто так быстро не освоил приемы, как Киря. Он сумрачно, вроде бы даже туповато, раз по десять-двадцать присматривался к движениям тренера, но когда дошла очередь, мгновенно уложил третьекурсника Закирова, тренированного гибкого татарина.

Из чувства обиды (мы-то чем хуже толстого "Картохи?!") постепенно Дима, Борис и я тоже научились более или менее ловко выполнять приемы.

Нашу комнату стали уважать. Если на танцы забредали пьяные парни из строительного, то девушки звали на помощь нас. Всех четверых нас избрали в комитет студенческой дружины, а Кирю назначили заместителем начальника. Он получил удостоверение в малиновой корочке, с фотографией.

- Будешь теперь ксиву ломать?- полюбопытствовал Димка.

Киря ответил, подумав:

- Да.

Я тоже не понял, но спросил:

- А что это значит?

Димка, сверкая пробором английского джентльмена, охотно разъяснил:

- Воровской жаргон. Ксива - документ. Ломать - раскрывать. Не правда ли, образно? Ломать. Как хлеб, скажем.

Киря сморщил губы, пошевелил бровями и повторил:

- Да. Да-да.

Мы все на стройке немного подзаработали и каждый купил желанное чудо века - джинсы! Они были жесткие, как короб, натирали, но это были американские джинсы! Во всяком случае, на поясе у каждого из нас несколько дней болталась сверкающая картонка: LEVI STRAUS... И еще приобрели по дешевому костюму - цвета махорки, кажется, венгерские. И еще в складчину взяли фотоаппарат с просветленной оптикой. Жизнь пошла совсем культурная - можно вечером в театры ходить, с девушками знакомиться.

Впрочем, Димка вдруг увлекся индийской философией, сидел часами в позе лотоса и рассуждал. Но никто с ним не хотел спорить об учении Будды, у всех и без этого от высокопарных официальных дисциплин в университете болели головы.

Картохо играл с Борей в шахматы. Не найдя собеседника, Димка поворачивался ко мне и начинал смотреть, напрягая зрение, готовый сжечь презрительным взглядом, как висилиск. Но я не мог соответствовать Димке, на сердце моем лежала щекотная золотая нитка - я думал о Неле, и потому в ответ изображал идиота - моргал и ковырял мизинцем в ухе...

- Бали'н, не перед кем душу отвести! - восклицал Димка. И начинал ругать все, что попадало под руку. - Доклад Суслика...пардон, Суслова... подумаешь, философ! Все это констатация фактов... А где блеск, предчувствие, гений? Кто из вас читал "Закат Европы?" Шпенглера? Ослы! Это про нас! Все - органическая жизнь. "Зачатие, рождение, старение, гибель одинаковы от малейшей инфузории до великой культуры". А? В?

Киря дергал верхней большой губой и шаховал Борьку.

- Ничего не понимают!.. - хохотал Димка. - Вы же погибнете! Пепел первого класса не стучит вам в сердце?

Вздохнув, он поднимался, как жираф, лицо его становилось бесстрастным - пора в гости, в 82-ю комнату, к девушкам. Он далеко не ходил, жалел время. Заглядывая в зеркальце, причесывал маленькую свою голову, оглаживал пробор, повязывал розовый платок на шею. Скалился, проверяя чистоту зубов.

Наконец, уходил, но возвращался довольно быстро, понурый, бледный. Вяло ложился в одежде на койку, грыз спичку. У него тоже не все было сладко в его общении с юными дамами.

- Димка, - сказал я однажды. - Давай с тобой куда-нибудь уедем.

- Куда?

- Куда-нибудь по реке, на плоту. И чтобы ни одной девчонки. Чтобы только мужское братство. Чтобы пустые берега, зеркальные плёсы, зеленые радуги. Будем плыть и останавливаться, где захотим. Рыбачить, охотиться. Чтобы душа

умирала от того, как все вокруг хорошо.

Димка молчал.

- Не нравится? Оттолкнешься шестом - заденешь купавку. Уйдет она, белая, в воду, за ней неожиданно - другая. Словно кнопки баяна на басах, если нажать одну... И ночевать там, чтобы все города - далеко, а здесь мокрые камни.

- А почему тебе захотелось?

- Не знаю...

- А не трусость ли это? Не уход ли от борьбы? - Димка вздохнул и, не вставая, сбросил ботинки на пол, содрал пальцами ног носки и медленно, продолжя размышлять, закрыл свои дивные синие очи. - Может быть, когда-нибудь?.. Чтобы одни мужчины?.. - пробормотал он. - Да, в этом что-то есть. - И уже засыпая. - Да, да-да, как говорит Картохо.

- Ну чего вам мешает Картохо? - услышал и отозвался Киря. - Я в шахматы играю-раю...

- Это мы о своем... - объяснил я, постаравшись защитить и Кирю, и Димку, - что жарить картошку будем... плыть сквозь туман... и чтобы снег пошел... а девчонки все - далеко. Уже и не ждут нас.

- Йес, йес-йес, - зевая, согласился по-английски Димка и затих.

Борис объявил мат. И счастливый, расчесал докрасна голень, потом достал из-под кровати гантели и начал махать ими.

- Да, да-да, - многозначительно буркнул Киря, глядя на шахматную доску.




8. ПРИКАЗ ОБ ОТЧИСЛЕНИИ

Так они и жили. Учиться бы им да через два года дипломы получить...

Но произошла история, после которой Димка вылетел из университета, а Кирилл перестал для нас существовать.

Мы встречали Новый год. Нас пригласили к себе наши соседки, девушки из 82-й комнаты. Мы купили водки и шампанского. Однокурсницы-физички украсили стол колбасой, конфетами, банкой томатного сока, в углу стояла маленькая елка с подвешенными зеркальными шариками и звездами. Всего нас было семеро (Боря уехал к своей невесте, домой), в форточку запархивал снег. Одна снежинка ловко опустилась на граммофонный диск, заскользила по окружности, но музыки не было слышно...

Правда, все пластинки здесь были старые - от Эдиты Пьехи до Высоцкого.

По общежитию, топая, бегали ребята - тащили утюги, магнитофоны, фужеры, тарелки, полумаски. Слышались крики, смех. Из всех девушек, с которыми я встречал тот Новый год, перед глазами стоит лишь подруга Димки, коренастая девка с высокой грудью, Варя. От нее крепко пахло нафталином...

Я почему-то вспомнил бабушкин сундук... долго думал, что в нем она хранит заморские шелка юности, подарки девичества... Бабушка Фатима любила дарить подарки внучкам, сестрам моим, но сундучка своего при нас ни разу не открыла. А когда померла, крышку откинули - а там ничего и нету, кроме белоснежного нафталина - все раздала! Нафталину же много - почти треть. Я перетирал в пальцах скрипучую, никому не нужную массу и плакал, хотя бабушку знал плохо, помнил только ее вкусные пироги с капустой и яблоками...

- Выпьем за новый год, за новое счастье...- предложили девушки.

- А за старый?

И пошло, и поехало. Варя смеялась и угощала треснувшими сосисками.

- Музыку давай! - убеждал я ее. Хотелось потерзать сердце. Три ее подружки напрочь стерлись из памяти.

- Да! - ожил Димка. - Да! Да-да! Музыка - это нечто. Кстати! - Он выбежал и через минуту вернулся с небольшим - с кирпич - японским магнитофоном (выпросил у ребят из Грузии, у них было два аппарата, а Диму они уважали за его странные умные монологи, были уверены, что он мог бы стать великим тамадой, поедь он в Грузию).

Димка вставил кассету, нажал на кнопку, динамик пошипел и выдал:

- 0 литтл гелз, о-о гоу ту ми... Та-та-та-та, о-о!.. - рок-н-ролл. Наверно, Пресли.

Мы вскочили, лихорадочно переглядываясь, хотя никто танцевать это не умел.

- Отодвиньте стол! - крикнул Димка.- Он мне мозолит ногу...

Димка начинал острить. Я насторожился.

- Вы ему больше не наливайте, - посоветовали нам с Кирей девушки.

- Уберите окно! - вопил Димка.- Оно мне застит глаз! И вон те дома на востоке. И дурацкий Урал. И все, что дальше!

Растерянно посмеиваясь, мы курили у двери, а Димка плясал с Варей, вскидывая ноги вправо и влево, возвращая пленку на все то же место - на рок-н-ролл. Что это на него нашло?!

А потом хрипло запел Вилли Токарев довольно забавную, но честно сказать, и похабную песенку. Однако на дворе новые времена... да и Андропов недавно сказал жутковатые в устах вождя слова: "Мы не знаем толком страну, в которой живем..."

Восторженно мыча, Димка подпрыгнул. Со стола слетел и разбился стакан. В дверь стучали.

- Комендант...- прошептала Варя. Магнитофон выключили.

- Уберите-рите бутылки, - приказал Киря. Он двигал морщинистой верхней губой и вслушивался.

- Откройте, товарищи, - донеслось из коридора.

Я включил радиолу, тихо замурлыкала Шульженко "Вальс о вальсе". Одна из девиц собирала осколки в газету.

- Да что вы в Новый год не даете повеселиться? - жалобно затянул Димка, проворачивая ключ. - Алексей Никонович?..

Но в дверях стояли незнакомые парни. Трое. Один из них, низенький, в очках, шаркнул подошвой.

- Девушки, извините... С новым годом.

Мы растерялись.

- Чего надо? - буркнул я.

Не удостаивал меня взглядом, низенький показал, сделав ладонь лопаточкой, как Ленин, на магнитофон:

- Чья музыка?

Неслыханная наглость незваных гостей нас изумила. Они были не "наши", мы их знать не знали.

- В каком смысле чья? - заходя сбоку, поглаживая обеими руками блестящую головку, осведомился Дмитрий. - Если про джаз, который тут звучал, то написал его композитор Дюк Эллингтон... большой друг Советского Союза... Правда, пока не член компартии Америки. И товарищи в Политбюро это понимают.

- Мы из технологического, - не моргнул глазом низенький. - Мы тут в гостях, у биологов, в шестьдесят пятой. Но мы не можем позволить, чтобы студенты разлагались. Не стыдно, товарищи? Ужасающие звуки, лишенные гармонии... матерщина...

- Сейчас мы вернемся, выясним насчет гармонии, - предупредили мы девушек и вышли в коридор.

Здесь горели все лампочки. Спутники у низенького были высокие, но нескладные, с узкими лбами.

- Вы - мертвецы! - сказал Димка. - Пока что в духовном смысле, но...

Низенький захихикал, потирая ладони.

- Очень, очень хорошо... Продолжайте. А мы послушаем. - Да, он был весьма похож на Ленина, вернее, на актеров, исполняющих этот образ.

- Товарищи, так нельзя, понимаете ли... - осторожно встрял в разговор Картохо. - Дима, не будем их обижать-жать, наши гости, понимаешь-маешь...

- Нет-нет, очень хорошо. Продолжайте, Дима.

Угрожающий тон очкастого вывел нас из себя. Мы с Димкой встали спина к спине. Но меня успел перехватить за руку Киря, Димка же сделал два движения - и низенький лежал молча на полу, скрючившись и уткнувшись в свои колени. Оба его товарища смылись.

- Так-так, так-так, та-ах, та-ах!.. - По лестницам вниз, на первый этаж, а вот и дважды грохнули двери подъезда. Куда они, дураки, на мороз голышом?

Очкарик замедленно, как в кино, встал и тоже поволокся к лестничной площадке. Правой ногой он загребал, точно вел мяч.

Скалясь всеми зубами, Димка обнял нас с Кирей за шеи:

- Зануды, чуть праздник не испортили...

Мы вернулись в комнату, девушки напряженно смотрели на нас. Но мы снова заулыбались, налили шампанского и водки, снова ту же дискету упрямо включили. Потом по просьбе хозяек ласковое танго Оскара Строка "У меня есть тайна". Но все равно что-то надломилось, стало скучно. И тревожно.

- Я пойду...- неожиданно забормотал Картохо. Он больше не стал пить. - Спать пойду... вы продолжайте, голова-лова болит... - И ушел.

Мы стояли посреди комнаты, в открытую форточку залетали еще и еще пышные, с алмазными иголками снежинки, скользили по граммофонной пластинке, по дуге, но ничего не было слышно. Музыка снежинок столь же невозможна, как наше с Нелей счастье, думал я, многозначительно глядя на свой сжатый кулак.

Зато в соседних комнатах на полную катушку работали приемники и магнитофоны, шпарили летку-енку, танго, "рок", твист. Студенты встречали Новый год, слышался звон рюмок. В общежитии пахло еловой хвоей, я поминутно оттирал пальцы о пиджак, хотя за смолистую ветку взялся всего раз. Киря боится, что его приплетут к драке, это было всем понятно. Ему неудобно - как-никак начальство.

- Алик, пойдем-ка и мы... вкусим небытия... - сказал Димка.

Мы поблагодарили хозяек, Димка встал на колени и поднялся, мы вышли.

В коридоре лампочки были выключены. В темноте шушукались, целовались, смеялись. Такого грустного Нового года у меня никогда еще не было.

Мы с Димкой два первых январских дня просидели на кроватях, играли в шахматы, в шашки, в "поддавки", в домино, в лото, ходили в баню пить пиво. А когда появились в университете, на доске объявлений висел приказ об отчислении студента 4-го курса Белокурова Дмитрия "за поведение, позорящее звание".

Все решилось без Димки. И, понятно, без меня. Ребята позже рассказали, как развивались события.

Позвонили из технологического института в университетский комитет ВЛКСМ, что в ночь на 1 января студент Белокуров избил, применяя запрещенные приемы самбо, члена комитета ВЛКСМ технологического института Досекина...

Затем сам Досекин приплелся в деканат физмата. Декан тронул мизинцем белый мраморный галстук и вызвал к себе Картохо...

Кирилл Картохо немедленно поставил в комитете дружины вопрос об исключении Димки из комитета дружины...

Далее Кирилла Картохо пригласил к себе в кабинет истории КПСС с гипсовым бюстом молодого Ленина Форх. Его студенты боялись. Это был румяный лысоватый человек с проникновенным голосом...

Затем комитет ВЛКСМ КГУ постановил устроить товарищеский суд....

Но, не дожидаясь товарищеского суда, в тот же день студента Белокурова отчислили из КГУ. Почему так торопятся? В чем дело?!.

Я ничего не понимал. Димка скалился, он, кажется, и не верил, что все - всерьез.

- За что, господа? - спрашивал он у меня, разводя руками. - Ну, стукнул... Ну, извиняюсь... - Мы стояли возле белых колонн института, деревья были седы, по улице плыл морозный пар от лошадей и машин. - За что?

Кашне Димки с малиновыми и черными треугольниками, зацепившись за крючок воротника, свисало до земли. В глазах моего друга медленно нарастал страх. В моих, я думаю, тоже. Вылететь из-за пустяковой драки с 4-го курса... Мжду прочим, Белокуров был любимым студентом профессора Прусевича. Высокомерный, замкнутый ученый редко кого выделял. В группе теоретиков, которой он руководил, шли в паре Дима и Киря. Кирю Прусевич хвалил за поразительную работоспособность и изобретательность в эксперименте. О Димке говорил так:

- Этот болтун не умеет паяльник в руке держать, и слова говорит пустые, банальные, но у него бывают интересные знаки препинания. Скажем, вопросительные...

Димка давно уже стал достопримечательностью института - выступал на праздничных концертах в качестве угрюмого конферансье, произносил наукообразные идиотские монологи, попросту валяя ваньку, и ему аплодировали, потому что знали - профессор Прусевич дурака держать не станет. И вот этот студент, Димка Белокуров, Динамо-Белокуров, как иногда его называли младшекурсники, вылетал из университета. Насовсем. Уже почти на финише.

Говорят, Прусевич, вообще не пьющий человек, отказался идти хлопотать за Диму. Но передал через ребят, что всегда возьмет его к себе, - если Дима бросит потреблять гнусное зелье Це-два Аш-пять О Аш и если ему позволят когда-нибудь вернуться...

Я сказал своему другу:

- Не вешай нос... Что-нибудь придумаем. - Я пошел к Володе Вицину, к университетскому секретарю, честному парню. С трудом поймал его на лестнице.

- Ты с филологического? - нахмурился он.

- С геофака.

- Пришел за Диму хлопотать? А пили вместе?

Чувствуя какую-то его нерасположенность ко мне, я медленно подтвердил:

- Конечно...

Вицин, выставив плечо, съежившись, как от холода, задумался. "Худой какой... Больной, что ли"... - разглядывал я его. Вицина в институте любили.

- То, что Белокуров избил Досекина, правда?

- Он его ударил, потому что какое тот имеет право в новогоднюю ночь...

- Сильно ударил?

- Нет, но...

- Но. Чего же ты хочешь?

Я не выдержал.

- Ну, выговора! Ну, с занесением! Ну, на весь институт позора... Димка вынесет... А зачем гнать-то? Куда он пойдет? В грузчики, что ли?

- Дело в том...- продолжал Вицин и в этом спокойствии была безнадежность, берегов которой я не видел. - Дело в том, что комсомольцы курса за его исключение. Появились новые материалы о моральном и духовном облике Белокурова.

- Как - материалы? - изумился я. - Какие материалы?! - Чушь какая-то! Я смотрел на Вицина, на его мученический рот, ожидая если не улыбки, то - хоть участия. Но Вицин вяло пожал мне руку и исчез.

Я потащился в буфет, взял крюшона. Напиток пенился и шипел, как репродуктор перед тем как начать говорить. Но что мог мне сказать какой-то крюшон? Я готов был выпить водки, но теперь совсем нельзя.

Самое потрясающее в этой истории было то, что Картохо перешел жить в другую комнату - в 95-ю, двухместную. Перебрался, когда нас не было в общежитии. Я чувствовал, что это Киря наговорил про Диму что-то несусветное. Но зачем? Мы же были несколько лет товарищи?

Я поплелся на физмат в надежде встретить Кирю и наткнулся возле стенной газеты на седого профессора Антонова, того самого, что сказал когда-то про меня: "Томление любви неясной...". Мне теперь было все равно, что обо мне думают, и я поздоровался.

- Добрый день, молодой человек, - ответил он с полупоклоном. - Не узнал.

- Извините... Вы тогда на лекции... "томление любви неясной..." это чьи стихи?

Профессор сморщился от веселого любопытства.

- Так-так. Помню. Ничьи.

- Как ничьи? Это же стихи? "Томление..."

- Нет-с. Я просто определил, как математик, ваше состояние. Всё так и должно быть. Элементарный анализ, а не чудо, не Блок, не Фет...

Да, он прав. Неля это давно поняла. Будь счастлива, Неля.

- Спасибо, профессор... Я все понял. - Я пошел прочь, собранный и сильный.

Навстречу прошелестела с лекции толпа. Мелькнуло лицо моей милой в обрамлении золотых волос с седой прядью. Как-нибудь доучусь без тебя. Не видел. Не знаю. А мне нужен товарищ Картохо. Вот и он.

- Ты мне нужен, Киря.

Картохо нахмурился, сомкнул, как два зонтика, губы. Кивнул. Мы зашли в пустую аудиторию. Сели, как друзья, на одну скамью. На некогда синих окнах глухо топорщился лед, белесый и толстый.

- Киря. Что ты сделал с Димой?

- Как это сде-сделал?..

- Почему же его выгоняют?

- Кто выгоняет? - как бы удивился Кирилл, слегка отворачиваясь. - Ничего не знаю-знаю, ничего не знаю...

- Приказ висит, - втолковывал я ему, с трудом подбирая слова. - За аморальную жизнь, что ли.

- Надо же! Понимаешь-маешь... Надо же... Зря он подрался. Я не одобряю-ряю его поступок...

Говорить было не о чем. Я встал, закурил, пустил дыму ему в лицо.

- Киря...- сказал я. - Я не физик... и не отличник... Я тут человек недостоверный. Но вот что. Так же нельзя. Нужно хоть суд устроить. Комитет комсомола-то постановил? Чтобы люди увидели его. И тебя. Как принципиального товарища.

Я, кажется, правильно сформулировал. Я умышленно говорил в открытую. Картохо это оценил и, поколебавшись, вдруг согласился.

- Да. - Может быть, это ему нужно было по каким-то его особым соображениям. - Я выступлю. Да. Да-да.

И глядя в его сизые, ледяные глаза, я внезапно понял, что, наверно, он всех нас ненавидит, как свидетелей его первоначальной неполноценности. "Нет, он не трус, - подумал я. - Очень далеко пойдет. Но разве нельзя строить жизнь иначе?"

- Молодец, - сказал я. - Так будет честно.

- Вот именно. Да-да.

На следующий день в вестибюле университета повесили объявление: "Товарищеский суд над студентом Белокуровым Д. А. в аудитории Ф-1, в 16 ч. "

Стояли за дверями. Дышать трудно - так тесно. Но возле доски - пустое пространство. Там ребята из комитета комсомола, преподаватели, еще кто-то и - Димка, белый, безразличный, с мотающимися руками. Суд открыл Вицин.

Некий с мокрым чубом паренек бегло рассказал, что произошло ночью в общежитии. Зал зашумел.

Потом вышел Картохо, сопя и в раздумье сминая то так, то этак массивное лицо. Он сокрушенно глядел под ноги, в правой руке у него белела бумага.

Я сначала не понимал, о чем он говорит. Что-то о долге, о самостоятельности мышления. А потом, изумленно поджав ноги, я слушал с последнего ряда почти чистую, взволнованную речь Кири:

- И что же тогда получается? Нигилизм. Я сам виноват-ват, не просек вовремя... Да, далеко может завести бездумное цити-цитирование Ницше, Фрейда и прочих буржуазных-жазных философов... Постоянное нытье: "Скучно!" В институте -понимаете-маете - скучно. В общежитии - скучно. В кино - скучно. Довженко, понимаете-маете, шоколадный торт в пионерском-нерском галстуке. Обязательно хриплый Высоцкий-соцкий... эмигрант Токарев... Тянет к золотой молодежи, к развлечениям-чениям... Разве для того нас обучали приемам самбо представители-вители органов, чтобы мы ломали руки ночным прохожим, похваляясь-ляясь перед любимой девушкой?

- Позор! - пошло по рядам.

Картохо явно бил на то, что многие не знают сути дела. Конечно, он говорил уязвимо, резко, даже глупо, но он понимал, что делает, он торопился, чувствовал, видимо: еще чуть-чуть, и все начнут думать, но этого нельзя допустить. Надо давить, давить на эмоции, на привычные стереотипы...

Я вспомнил, как в детстве меня в составе пионерской организации района (конечно, по просьбе отца, директора школы) возили на Черное море, в знаменитый лагерь Артек. Первый раз в жизни я увидел море (да и пока что в последний!), оно, огромное, прозрачное, толстое, дышало, двигалось, и мы, мальчишки, катались на волне - брали широкие доски и, выгадав, когда к берегу идет гребень, но не сам гребень, а его светящееся предплечье, - ложились на доски, и нас несла жуткая живая сила к берегу - гладкая волна, скользящая под нами, но не успевающая убежать вперед, потому что мы опережали ее... Так вот, Картохо был сейчас на подобном гребне, он все точно рассчитал. Поэтому он спешил, не давал опомниться никому - говорил и говорил.

- Согласен! Позор! Как бывший и как сегодняшний, товарищи, товарищ Дмитрия, я считаю-таю, что он должен понять, куда он закатился, поработать-ботать, понимаете ли... своими руками попробовать сопротивление материала! Я считаю, как ни больно, ректорат прав: Белокуров поработает-ботает год, потом вернется, и мы его не узнаем! Он талантлив! Он нужен нам! Но не такой, как сейчас, товарищи! Это послужит уроком-оком для многих. Зря считают, что пришло время для идейной неразборчивости. Пришло время для раздумий-умий. Партия решительно высказала, что нужно, об имевшем место. А то, что сейчас начали издавать самых разных философов-ософов, многих ввело в заблуждение...

В зале стало шумно, слов почти не слышно.

"Что он городит?.." - с ужасом думал я. Я понял, что мой наивный план провалился - толпа Диму не поддержит.

- Мне горько говорить такие вещи о товарище-варище... Но истина превыше всего... Нас учат... Да. Да-да.

Тишина стояла минуты две или три. Мне бы надо выйти, но я бы не смог сейчас сказать ничего против Картохо. Страстный бред и вдохновенную ложь трудно опровергать. И никто вокруг не брал слова. В принципе все было решено. И все же что-то неопределенное мучило всех вокруг. Я заметил - Вицин чуть ли не с опаской посторонился, когда Киря вернулся на свое место.

Вицин упавшим голосом спросил:

- Кто еще что-нибудь скажет?

- Можно? - откликнулся я. - Я, правда, с геофака, но я... как товарищ...

Вокруг зашумели:

- Вы со своими разбирайтесь! Кончайте собрание!

Вицин еще тише сказал:

- Я полагаю... это мое личное мнение... что товарищ Картохо кое в чем не прав. Нельзя так безапелляционно про Фрейда... он был хороший врач... А насчет Ницше... не думаю, чтобы Белокуров всерьез изучал эти... ему же всего... Сколько вам, Дима?

- Двадцать один. Будет.

- Конечно же, он нормальный парень! С нашим, советским мировоззрением... Но, к сожалению, распустил себя. Вы не хотите выступить, Дима?

- Не... - мотнул головой Димка. И не удержался от язвительной усмешки. - Я не умею, как вы...

Зря он так. Вицин кивнул, помолчал. Воспринял ли он слова Димки, как пощечину? Или мучительно думал о своем?

- Поступок совершенно хамский, - продолжил он. - Товарищи с курса правы: пусть студент Белокуров поработает. И вернется к нам. Я надеюсь, что подобные инциденты у нас в университете больше не повторятся...

Димка уехал поездом в тот же день, ни с кем не простившись. Оставил мне записку, написанную латинскими буквами: "Ya napischu. Za menya ne msti - tut nuzhno podumaty o bolezni pokoleniya. D. B.".

А на следующий день я узнал, что Неля Якубова выходит замуж за офицера МВД, сына друга ее отца. Будь счастлива, Неля. Так, и только так.

А еще через месяц выяснилось из димкиного письма, что он побывал в Тюмени, Томске и решил добраться севернее, до Чикара, до тех самых мест, о которых я ему недавно с восторгом рассказывал, где летом проходил геологическую практику. Там хороший, сильный народ, и Дима там отойдет душой.

Но мог ли я знать, что он больше не вернется на свой физмат, и что мы вместе с ним еще поработаем в одной поисковой экспедиции?..

И что нас ждет грандиозная, но короткая слава?..




9. НА СЕВЕР, НА СЕВЕР...

И вот мы летели к нему.

Нина дремала, положив голову мне на плечо, и, стараясь не тревожить ласковую женщину, я тянул шею, смотрел в иллюминатор: мгла, ничего не видно. Иногда проглянет внизу маленький лес, игрушечный, очень далекий, и снова молоко, а моторы ревут, крутят пропеллеры, работают...

Вот убрали газ - слышно лишь посвист ветра. Корпус машины вздрогнул - выпустили шасси. Внизу по-прежнему ничего не разобрать. Самое скверное ожидание, когда высота падает, а за стеклом - молоко. И вдруг неожиданно под самым крылом - какие-то наклонившиеся кусты... сверкнула дорога на снегу... закрылки вниз, еще ниже, та-ак, планируем корпусом - удар, еще, легкого козла дали, но уже все в порядке... добавили газ, поехали к зданию аэровокзала. Отличная машина ИЛ-14, лучшая в мире...

Я вспомнил, как однажды не могли сесть в заполярье, в Коми, - горючего оставалось много, а возвращаться - некуда, все ближайшие аэродромы закрыты, а обратно до материка уже не дотянешь. Так летчики, тоже на ИЛ-14, кружили около часа, внизу поземка, пуржит, густейшие сумерки, ни огня - только шум ветра за бортом, и вот тогда над предполагаемым местом аэродрома Надежда (тогда он так назывался - позже его совсем закрыли) взлетело ракет двадцать, зеленых и красных, пилоты успели заметить светящиеся расплывчатые точки в беснующейся снежной нежити и - на крыло, скользнули в этот коридор иллюминации, вниз!..

Когда вылезли из самолета, я ничего вокруг не видел и не слышал - в лицо лепил снег, в сумраке копошились люди, закрепляя самолет.

Машина почти не пострадала. Летчики потом сидели сутки в ресторане "Айсберг" - их весь город угощал: молодцы! Надежда открылась через шесть дней. Я с этим экипажем и вернулся, помню, на "материк"...

- Нина, лапушка, вставай.

- Ой, я спала?

В Снежном мороз сорок семь градусов без ветра. Мы в самолете все-таки озябли, быстро пробежали в здание аэровокзала - деревянное, низенькое, с вышкой, одетой в стеклянный колпак. Солнце еле проглядывает в небе - желтое, мутное. Возле двери слоняются лайки, мохнатые, в неправдоподобных шубах. Нинка заметила:

- Они, наверное, не мерзнут.

- К зиме пододелись, - сказал я. - У них пух кроме шерсти. А летом линяют, как деды морозы...

В помещении жарко, тесно, толпились люди.

- Знаешь, бывает голубой воздух, - говорил я, переводя дух, расстегиваясь и пытаясь найти записку. - Голубой, Нина, воздух. Дунешь - только шорох. Это когда сильный мороз, но тихо и сухо, так тихо, что слышишь - шорох. Теплое дыхание - в кристаллы льда. А белый воздух - когда за пятьдесят - тут уж все: туман. Дым стелется ниже ворот... Ну, увидишь еще в Северске, если там не отпустит.

Наконец, нашел записку и, приложив к ней наши билеты, постучался в комнатку с картонкой: "Посторонним вход воспрещен".

Начальник, к которому мне посоветовали обратиться в областном аэропорту, оказался забавным человеком. Лысый, в вечно запотевших очках, и многозначителен до крайности.

- Значит, что? Тут надо подумать. - Он таращил глаза. - Крепко. Мы что? Отправим. На АН-2 в Малютино. Если Малютино уже закрылось - то на ЯКе до Кержацкого мыса. Или на ЯКе - до Партизанского. А там доберетесь, цивилизация. Автобус ходит.

И вышел, оставив нас, глубоко задумавшийся.

- А теперь я взмокла, - пожаловалась Нинка. Она была красная, как из баньки, и красивенькая - уютная, пышная. - У меня краска не течет?

- Но дальше опять будет холодно, - сказал я. - Сейчас придет этот дядька, и мы выпьем.

Начальник вернулся, подмигнул мне, уже как своему.

- Ты вот что - не горюй. - И тараща глаза, позвонил по телефону. - Иван Петрович? Тут надо бы двоих добросить... хорошие люди... Фатов, он о геологах писал... помнишь, стратегическую руду в Чикаре открыли?! Только деньжат не хватило раскопать... Может и нас, хе-хе, прославит... Что?! Да, да раскопают и прославят... Им надо в Северск. Уж больно холодно, скажи своим - пусть до Партизанского или до Мыса... С почтой в Северск?! Вот повезло. Понятно. Как же. Еще бы. Да ну. Всегда. Конечно. Свои же люди.

Он положил трубку и подмигнул Нинке:

- Симпатяга твой, а? - И пожал мне руку.

Нинка улыбнулась - видимо, гордилась мной. Я тоже улыбался, хотя большего презрения к себе еще не испытывал никогда. Здесь всё помнят...

- Полетите прямо в Северск, - продолжал маленький начальник. - Если сядет - вместе сядете. Если совсем нельзя - почту сбросите и вернетесь. Тогда вечером перевезем, если успеем до сумерек, - в Партизанское.

- Спасибо, - сказал я. - Простите, как вас зовут?

- Николай Матвеевич.

- Николай Матвеевич, - я картинно замялся. - У вас не найдется стакано'в?

- Всегда пожалуйста! Когда отрываешься от земли... - Он запер дверь, достал из стола мутный стакан, сам пить решительно отказался. - Если вдуматься, нельзя. Служба.

Мы с Ниною выпили по глотку, потом Николай Матвеевич дал нам пробочку, чтоб водка не выдыхалась, и мы сунули бутылку обратно в Нинкин саквояж.

- Ну, будь, - сказал дежурный. - Приедешь - заходи. Всегда.

- Спасибо, - ответил я. - Обязательно. Все люди, все братья.

Я говорил явные глупости - от растерянности и жутковатого предвкушения, как же мы снова встретимся - я с Димкой и Димка с Кирей. К счастью, некогда думать - по радио объявили:

- Хатова и Картошку срочно к группе перевозок.

Снова мимо ленивых толстых собак, саней и старых "уазиков". АН-2, маленький железный самолетик битком набит мешками с сургучными печатями, посылками в ящиках, всяким барахлом. Нас посадили на железной скамеечке сбоку, мы угостили летчиков сигаретами "Кент", которые было у Нинки, - целый блок. За три часа, прижимаясь спинами к дребезжащей ледяной стенке, снова закоченели до подошв своих... и наконец, приземлились в деревянном городе Северске, среди слегка повалившихся от ветра лиственниц.

Летчики побросали вниз мешки с почтою, ящики, помогли нам с Нинкой сойти на землю и, газанув, умчались в смурное небо. Мороз был такой лютый, что приходилось дышать сквозь перчатки, растирать лоб, нос, щеки - все время - на ходу, но от этого начинали костенеть пальцы, и тогда я вытягивал их из патрончиков, сжимал в кулак, и дул через материю, пальцы делались мокрыми, отходили, но тотчас же лицо принималось тлеть, стягиваться и неметь, и я снова, кашляя и горбясь, тер его, а Нинка, радуясь: "Ах, какие морозики!", стуча сапожком о сапожок, пританцовывая, крутясь, бежала рядом. Женщины сильнее нас, сказал бы Димка, если бы был рядом, ибо, сказал бы Димка, в ней вся шифрограмма будущего человечества, то есть ее гены просто обязаны быть сильнее...

В Северске мне было все знакомо - здесь я начинал работать, как геолог, здесь мы с Димкой прославились... будь проклята эта слава!

Мы с Нинкой сели в курносый ветхий автобус, помогли шоферу закрыть пристывшую дверцу и через несколько минут были в центре. Бегом - в гостиницу, двухэтажный дом, скрипучий, как корабль. Здесь пахло сухими сосновыми стенами, окалиной железных печей, лиственничными поленьями, щами и валенками.

Я заглянул в окошечко под крутой лестницей, которая вела на второй этаж.

- Нас в одноместные, - попросил я, прекрасно зная, что одноместных на Севере не бывает. Чистенькая старушка в шали отложила вязание, удивилась:

- Нету. Есть номер один на двоих, но им директор распоряжается.

Честная и добрая душа, подумал я. И сказал как можно более твердым голосом, чтоб она лучше к нам отнеслась и не боялась:

- Валерий Гаврилович мне всегда дает номер один, когда я приезжаю.

(Я и в самом деле знал Валерия Гавриловича - познакомился, когда здесь работал. Обаятельный молчун. Любит слушать гитару, а мы с Димкой на гитарах тогда хорошо играли).

- А паспорта есть? - спросила старушка.

- Конечно, - ответил я. - Ой, оставили в Партизанском!.. Не думали, что быстро доберемся. Такие морозы. Вы как думаете, они долго еще продержатся?

- Ах, морозы... - закивала старушка, записывая со слов Нины нашу фамилию, имена: Нина Васильевна и Кирилл Владимирович... - деревья трескаются... озеро промерзло до дна, хотели воды достать... все воробьи кормятся в столовой... - Наконец, она подняла лицо, и глаза ее, очень синие, как у ребенка, смеялись, и я смутился - всегда прихожу в смущение, когда вижу у преклонных людей понимающие глаза. Старушка все поняла. - Живите, мне веселей.

Все равно гостиница была пуста. Лишь в буфете шумели и стучали в домино три-четыре постояльца.

Мы с Ниной, стараясь солидно держаться, поднялись по коричневой деревянной лестнице и отперли дверь №1.

В номере стояло две широких железных кровати с шарами (я почему-то вспомнил вестибюль, себя и Нелю - возле никелированных рогов вешалки с черными шариками...), слева - шкаф с зеркалом до полу, у окна - стол письменный с телефоном, репродуктор без ручки громкости - лишь сплющенный металлический штырь, ничего, крутить можно, и еще один стол посредине номера - круглый, покрытый белой скатертью. На полу красный коврик.

Чтобы не было никаких сладострастных мыслей (на чужой каравай рот не разевай), я оттащил одну кровать от другой и между ними заволок, поставил шкаф с зеркалом, причем зеркало должно было смотреть в сторону Нины (пусть, пусть глядится на себя и тоже подумает о жизни!).

Нина с туманной улыбкой наблюдала за моими действиями. Конечно, когда прилетит Кирилл, они снова сомкнут кровати. А почему шкафом разделила в его ожидании комнату? Скажет: подселили женщину, она чихала...

- Так?

Нина кивнула. Было решено - она сейчас идет по своим делам в контору нефтяников, заодно спросит о Димке. Его тут не могут не знать. Если он в Северске, мы встречаемся. Если нет, я улетаю сразу же домой...

Я глянул на нее.

- Ну, если хочешь, не сразу... сходим, перекусим. - Я помню, есть тут деревянный ресторан "Пурга" - там прежде подавали жареные пельмени и малосольных хариусов. А потом, может, все-таки с Ниной и переночую... отомщу Картохе, хе, хе-хе.

Положив на стул раструбами к печке свои грузные ботинки, я лег на кровать и закурил. Нина повертелась за шкафом перед зеркалом, повздыхала, что-то поправляя на круглом личике, потом наклонилась ко мне и, чмокнув воздух, ушла.

А через час раздался стук в дверь. Вошел высокий мужчина, весь в инее, в кудрях куржака, как столб в белых чашках изоляторов. Постоял надо мной в сумраке, щелкнул выключателем - и больно зажегся свет. Сквозь сощуренные веки я увидел его надменное лицо с малиновыми пятнами румянца на впалых щеках. Я продолжал лежать. Зачем я сюда прилетел? Зачем нам ворошить старое?

В дверях появилась запыхавшаяся Нинка.

- Алик! - закричала она. - Ура?!.

Я сделал вид, что только проснулся, медленно встал и, расширив глаза, как тот начальничек в Снежном, подойдя, неловко обнял Димку, уткнулся носом в его морозный белый воротник. Потом мы с Димкой, ожидая некоей помощи, посмотрели на Нину. По ее щеке ползла голубая нитка. Я стер эту нитку кулаком и пробормотал:

- А мне сон приснился, что мы разбились. - Зачем я так сказал? Чтобы разжалобить Димку? Ведь и вправду на Севере самолеты часто падают.

Мой старый друг молча снял полушубок, бросил на спинку стула, стул качнулся и едва не упал - перевешивал полушубок. Димка поднял его, надел. Он явно тоже волновался.

- Да что вы какие?! - укоризненно воскликнула Нина. Она готова была нас пощекотать, чтобы мы вновь стали, как прежде, молодые и неуемными в разговоре. - Помните, весь универс пел, а это вы сочинили?

Сперва Никитку под зад коленкой,
Потом в могилку Брежнев с Черненкой.
Ах, топай, топай в кругу с молодкой -
Пришел Андропов с хорошей водкой!

- Намек понял, - буркнул Димка. - Пойдемте в "Пургу"? Там коньяк дают... - И тут же насмешливо добавил. - В этом номере обычно - высшее начальство. Если кто подъедет - вытурят. Может, сразу ко мне?

- Морозы простоят долго, - возразил я. - Никто не прилетит.

У Димки один зуб впереди оказался синеватый, искусственный, конечно. Почему-то именно эта мелочь расстроила меня, я подумал: вот и наше время уходит. Уже не дети. Также я заметил - у Димки возле рта, когда он задумчиво скалится, стоят вертикально две резкие морщинки, как усики у китайцев.

Как он живет, по прежнему один? Может, мне-то, правда, к нему перебраться - оставив Нину здесь? Нам давно бы надо встретиться с Димкой, поговорить после всего, что произошло. Но что-то останавливало. Все-таки плакаться лучше перед женщиной? Только где эти женщины?

- Мальчики! - удивленно воскликнула Нина. - Что же вы?

Мы словно очнулись, я оделся, и мы вышли. Стоял густой туман. Пахло угольным и древесным дымом, воздух был горьким. Под ногами скрипел и визжал снег. Мы торопливо шли мимо собачьих стай, вальяжно валяющихся на сугробах, мимо любовно обработанных ими янтарных оснований столбов. Изредка встречались парни в летчицких унтах, и ни одной женщины. И конечно, здесь на красивую молодую Нину смотрели со всех сторон. В том числе и Димка...

А я думал о нем.




10. ГЕОЛОГИ

Когда с дипломом я приехал в эти края, не сразу нашел Диму. Стоял жаркий август (и такое случается в Сибири!), мой друг был в поле где-то возле Чикара - мы полем называем место работы, будь оно хоть в горах, хоть в тайге. И прежде чем добраться до родной поисковой партии, я услышал много интересного о своем товарище.

- Чудак, - говорил хромой лаборант в камералке, оставленный в Северске для приема образцов. - Все объясняет. Почему, когда ветер дует в одну сторону, облака текут поперек.

- Ищет все подряд - золото, нефть... ходит с лозой, с рогаткой, с проволочной фиговиной... - хмыкал старый геолог с бородой, покрывающей шею, как шарф. Он не смог выбраться в экспедицию из-за сердечного приступа. - Но такие мне нравятся, обязательно что-нибудь найдет!

- Тевки на него бросаются, как на амбрасуру, - хохотал конюх-бурят, с которым я познакомился (поначалу хотел именно на лошади попробовать добраться до своих)...

В магазине, где по поручительной бумаге купил карабин и патроны, мне лысый с вороватыми глазами продавец сообщил, что Димку недавно чуть не убили.

- Девку хотел чужую заарканить...

Добавим к этому, что мы не виделись два года, пока я доучивался в университете, а практику, как уже говорил, прошел в томской области... И трудно мне передать, с каким нетерпением я ожидал тогда встречи со своим другом. Не то что сейчас...

До Чикара добрался легко - полдороги меня провезли на вездеходе свердловские геологи. Среди ночи вдруг повалил снег... Или я заблуждаюсь? Это в приполярной ночи свет автомобильных фар, процеженный дырчатой занавеской, взлетал по стене? Я же где-то ночевал по дороге, в крохотном селе, на медвежьей шкуре, жесткой, как шифер... а над головою висела двустволка хозяина... Нет, точно уже посыпался снег, скоро геологи начнут выбираться домой, на материк... Вот будет смешно, если не застану своих!

К реке Шалырь через перевал я потащился пешком, конечно, мало приятного - в дикой сумрачной тайге оставаться одному, но я говорил себе, как знаток: в конце лета и осенью здесь не опасно - медведь сыт, рыси сыты, все потихоньку готовятся к зиме. Ну, а если нежданная встреча - у меня ружье, у меня фонарик на аккумуляторе, светит, как прожектор. Да и когда крикну, голосу меня звонкий, а медведи, например, очень не любят, когда на них в упор кричат.

И все-таки я трусил. Ели здесь покрыты как седыми погонами всякой дрянью, сплошь и рядом бурелом, черные пни и коряги словно грозные, замершие для броска звери... И я был несказанно рад, когда меня нагнал по тропе здоровенный дядька лет за тридцать, похожий на медведя, с непомерным рюкзаком и берданкой за спиной, в желтой выцветшей энцефалитке поверх свитера, брезентовых штанах и ботинках без шнурков.

- Э-ге-гей!.. - рычал он вослед, срезая дорогу и треща кустами. Я было поддал шагу, а потом подумал: если надо нагнать, он нагонит, лучше познакомиться.

Улыбаясь и запыхавшись, незнакомец подошел ко мне.

- Ты глухой? Говорю, вдвоем веселее. Медведев моя фамилия. Зовут Миня. Ну, Миша. - И он бережно пожал мне руку огромной влажной ладонью.

- А я Фатов... Алик... Альберт. - И с важностью добавил. - Я здесь уже проходил практику. А сейчас вот с дипломом... - И чтобы он не вздумал посмеяться над дипломированным юнцом, перевел разговор на своего друга. - В этих краях Димка Белокуров... кореш.. не слышали?

- "Дима больше дыма"?.. - хохотнул Медведев. - "Дима-динамо"?

- А почему так?

Миша рассмеялся, показав широкий язык. И пока мы спускались с перевала, перешагивая и перепрыгивая выворотни и курумы, каменные глыбы, он рассказывал. Бывшего студента-физика Белокурова приняли в геологосъемочную партию радиометристом. Я прекрасно представил себе, как ему выдали этакую штангу, размером с грабли, радиоактивный изотоп в цилиндрике и сумку на ремне. В ней - рабочий дневник геолога, в который от скуки любой новичок начинает писать стихи или воззвания, обращенные к внеземным цивилизациям. Нормальная жизнь - девушки, музыка - далеко, изредка приходит вертолет, привозит водку, распоряжения, конфеты и забирает с собой образцы пород в специальных мешочках с привязанными номерками на спектральный анализ, письма.

В дождь лежишь в палатке, хлеб зацветает, от диметилфтолата и репудина (это такие жидкости от комаров) уже тошнит. А как солнце начнет калить - "грабли" в руки и пошел по маршруту, а то долбишь и копаешь шурф, сплевывая садящуюся на молодые зубы пыль.

- Еще неделю назад они на берегу стояли, возле Урюпа, село маленькое, скучное, все замужем, - Миша все похохатывал, заглядывая мне в лицо. - Ничего не помогало! Костя Шептун, это начальник, бороду отпустил, Димка серьгу на ухо повесил, как цыган, - ноль внимания!

Я понял из его рассказа, что отряд собирается пойти вниз по реке, если уже не сколотил плоты и не ушел. И даже не по той причине, что дела гонят, а по той, что Диму урюпицы побили и пригрозили еще поколотить, если не исчезнет, как рысь. А за что? А за то, что действительно чужую девку отбить надумал.

- Как это?!

- "Как это, как это, как это?.." - Медведев передразнил меня, высовывая широкий белый язык. - А так это. У ней свой хахаль, а он ей про вулканы, цунами, про атомные "бонбы"... бабы ж любят слушать всякий страх. Тогда вроде и мы, мужики, при сем, и стало быть, нас надо слушаться... - Он снова хохотал. - А он, этот ее Сергей, шофер при буровой... бурить умеет, а в скважину не заглянет... Только когда уж Димку твоего на лопухах у воды застукали... под дождем... правда, не успел перейти к делу... Девка потом рассказала подружкам, что он стеснялся попросить... все рассказывал по звезды, про солнечную теорию Чижикова или как его...

- Чижевского! - Я обиделся за друга. - Не все же гангстеры!..

- А я что говорю?! - Но Михаил все же нахмурился, замолчал.

Уже в сумерках, отмахиваясь от тучи комарья, мы спустились к реке и, приглядевшись, разобрали на вытоптанном берегу следы стоянки: мертвое кострище, палки, брошенные там и сям - на них навешивались палатки.

- Свалили!.. - буркнул Миша. - Ничё, у меня палатка.

Я в отчаянии озирался - так настроился на встречу с Димкой.

- А может, догоним?

- А в какую сторону? - спросил Миша. - Брось. Утро вечера мудреней.

Мы вскипятили воды, заварили чефиру, Миша предложил мне водки.

- А сам? - спросил я.

- Мне нельзя, - был ответ. Причем, Миша сказал это очень серьезно. - Заведусь - тебе же будет хуже. Я чалдон, мои предки - казаки с Дона. "Чаль, Дон!" Чуешь? Если начну, то окажусь в Омске или Рязани. Тянет в дорогу. Пей! Я не в обиде!

Когда не надо было смешить, он говорил скудно. Скажет фразу - закроет рот. А потом дальше. Получалось, что он рассказывает - как ест. Сидит, наслаждаясь сказанным.

- Я, паря, Сибирь знаю. И меня тут, паря, знают. И деда моего - помнят. Тоже Михаил был, только - Мишель. Так его иностранцы прозвали.

- Иностранцы?

- Мишель Медведев по золоту ходил... Большой был человек. Его помнит Алдан, помнит Бодайбо, помнит Мама... Пониже ростом был, но пошире меня в плечах.

"Куда уж шире?.." - подумал я.

- А откуда иностранцы?

- А скупщики-то? Дед, говорят, не пил, совсем не пил. У него за границей капитал остался. А батю не пустили, батя обиделся, в войну погиб... А зачем мне туда? Мне наши деньги нужны.

- Так езжай! Там и разменяешь! - воскликнул я.

- Да не знаю я, что ли! Дом там, лужайка. Мало мне тут лужаек...

Я засомневался. "Как его дед мог купить дом за границей? Во времена нэпа? Не врет ли?"

- Мне больше тут нравится, - загадочно блестя масляными глазами, продолжал Миша. - Женюсь вот скоро. Костюм куплю и радиоприемник. - Бормоча все это, он с трудом влез в спальный мешок и затих. Я застегнулся в своем, почти новом, но обкапанном кем-то до меня свечкой вдоль и поперек.

Под себя мы бросили зеленого лапника, он чудесно пахнул смолой. Палатка была высокая, шатром. Все хорошо, но не спалось. Я давно не ночевал в тайге, ухо ловило монотонный скрип дерева в чаще, иногда некое мурлыкание - то ли зверя, то ли птицы...

- Я Сибирь пешком, паря, исходил, - продолжил вдруг, как ни в чем ни бывало, Миша. - И знаешь, о чем сейчас мыслю?

- О чем?

- А вот о чем. Народу перевидал в тайге - куда тебе семечки! Перепись половину и не ловит: охотнички по болотам, шишкари по кедрачам... А вот если война - выйдет из лесу миллион!

"Какие странные у него мысли".

- А их никто и в расчет не брал! Правительство обрадуется...

- А еще за границей сколько русских... - я попытался осторожно вернуть разговор к его отцу, но Миша засопел, не поддержал такого разговора.

- Я и говорю... чего только тут не услышишь! - И наконец, засмеялся, и я был уверен - снова высунул язык. - Любовь, паря, крутит жернова. Вот я спектакль в Иркутске видел... сколько было народишку, все слезами уливались... Девка, значит, одна потаскухой была, а полюбил ее хороший человек. А батя евонный был против. А она сохла, от туберкулеза померла, так любила... Умирает и поет: люби меня, Адольф! Хоть и имя нехорошее...

"Позволь, - подумал я. - Это же сюжет "Травиаты"!"

- Может, не Адольф, а Альфред?

Но Миша меня уже не слушал, спал. Возле палатки треснул хворост, мне показалось - кто-то пробежал. Все же, наверно, зверь. Я выпростал руки из спальника и положил на ноги себе ружье - если кто к нам полезет, жахну в упор...

Утром меня разбудил смех Миши Медведева - он трясся и, казалось, сама земля тряслась под ним. А вернее, тряслись наши спальные мешки, брошенные на хвойный лапник.

- Ты чё? - он показывал на карабин. И тут я применил свой верный метод - таинственно усмехнулся и не стал ничего отвечать. Миша, конечно, заинтригованно приставал.

- Нет, в самом деле?

- Ерунда, - буркнул я. - Я выглянул - кто-то быстро почесал вверх по склону.

Медведев насупился, поиграл желваками на мясистом лице.

- А ведь всё могёт быть. Какой-нибудь зэк хотел отовариться. Спасибо, что не побоялся! - Он пожал мне руку, и пожал куда крепче, чем вчера, - теперь я как бы несколько уже соответствовал образу геолога, которого можно уважать.

Впрочем, покосившись на карабин, я испуганно покраснел - он не был снят с предохранителя. Но Миша, к счастью, этого не заметил...

Наскоро перекусив, мы походили по берегу, разглядывая следы, и поняли - отряд двинулся вниз по течению. В деревушку заходить не стали - мой новый знакомый был уверен, что идем правильно...

От него я узнал, что "шептуновцы" празднуют двойную удачу: наткнулись на месторождение галенита (свинцовой руды) и чего-то еще, о чем громко не говорят.

"Урана, наверное?" - подумал я. Значит, обзовут руду кальцитом или еще каким-нибудь невинным названием, обнесут колючей проволокой и начнется тихий шум. А может, рудное золото?

Мы шли по кромке воды, видели оттиски копыт лошадей на тинистых склонах, ни разу не остановились, и к вечеру догнали отряд - он как раз только обустраивался. В тайге тюкали топоры, натягивались полотна палаток, сладкий дымок костра сжимал легкие...

Лагерь расположился над песчаной косой, под прикрытием пихт, уменьшенных, утонченных сильным вечерним светом. Казалось, что за пихтами, за сопками сражаются красные и коричневые племена - с золотыми пиками, с медными щитами. Мы шли, хрустя галечником, - разноцветные камушки, полупрозрачные, яркие, рябили в глазах. Такого огненного вечера, может, со времени Ермака не было.

- Эгей!.. - заорал Миша еще издали.

В ответ выстрелили в воздух. И я увидел среди обернувшихся к нам парней Диму Белокурова. Он был небрит, русая жидкая бородка наросла на скулах и подбородке, он был в тельняшке, джинсах и сапогах. Начальник отряда Шептунов картинно раскинул руки навстречу Медведеву.

- Наконец, он появился!.. - объявил он. - Медведь наш!

Миша смеясь - вот большой ребенок, да еще с разинутым ртом! - обхватил Шептунова и легко поднял, как поднимают самовар.

- Экскаватор по вашему приказанию прибыл!..

Мы с Димкой медленно подошли друг к другу и неловко обнялись. От него крепко пахло куревом и потом.

- Ну, как ты?.. Почему не вернулся досдавать экзамены? Тебя ждали...

- А я... местный политех окончил. Не хуже!..

Начался путаный, с умолчаниями, но скорый разговор - так перебегают опасную речку по скользким, обомшелым камням - вперед, вперед...

И уже к ночи, в ответ на мой недоверчивый, с придыханием восторга вопрос, был ответ:

- Да, мы вышли на фантастическое месторождение. Только тихо!..




11. ТИХО!..

Вот в этом состоянии "тихо!.." и началась моя жизнь в Чикарской геологической партии. Начальник партии, и он же предводитель головного отряда, наткнувшегося на странные слои в шурфах, Костя Шептунов явно возгордился и ничего теперь, кроме солнца, казалось, не видел. Может быть, еще своею бородку, острую, как женская туфелька, которую он, бегая, нянчил в кулаке.

Предвкушая победу, народ потихоньку пил. На вертолете привезли два ящика водки, пять шампанского и мешок яблок. Не пил только Дима - ему не хотелось мутить алкоголем свой мозг, он с наслаждением все время о чем-нибудь размышлял, тараща синие глаза из-подо лба.

Я от него узнал: только что провели срочную разведку и отправили дополнительную гору кернов вертолетом в областной город, откуда, как выяснилось, почему-то срочно их перебросили специальным самолетом в Москву... Москва молчала неделю и вдруг заторопила телеграммами, ничего не объясняя: еще! еще!

С небес сошел старый начальник экспедиции Афиногенов в гремящем черном плаще, рослый, с длинными руками. Лицо, изрезанное морщинами и в пятнах, как старый сыр, было абсолютно невозмутимо, но руки дрожали, он их прятал в карманы. Молча осмотрел шурфы, выслушал Шептунова и, выпив стакан, снова улетел.

Шептунов страстно зашипел: "Скорее, братья-славяне, скорее!.." Пришлось и мне включиться в ряды забойщиков с ломом и лопатой в руках. Рубили руду, углубляли шурфы №2, 3, 7, сверлили возбужденно маленькой ручной "сверлилкой" "времен Очаковских и покоренья Крыма", и сортировали, отсылали - вертолет шастал в Северск и обратно, и все понимали: решается нечто невероятное. Шла пруха, так говорят в народе.

Я был пока что здесь, в нынешней партии, как бы человек новый, хоть и знаком со всеми: еще не потрудился на победу. Поэтому чувствовал себя неловко, этаким сторонним юношей с дипломом. Миша же Медведев, отработавший с отрядом два месяца с начала лета, был и остался всеобщим любимцем - ему поручались самые трудные дела, на нем держались дрова. Он крепился с неделю, отказываясь от коварной водки, но вдруг однажды вечером повариха Лера поцеловала его в губы, балуясь, конечно, потому что повариха была собственностью начальника (ее палатка торчала рядом с шептуновской, но все знали - отдельность ее палатки для виду...), так вот, она поцеловала Мишу, и он хватил стакан-другой и - и у него поехала "крыша".

Мы с ним спали по-прежнему рядом, в шатровой палатке, и я порой начинал за него бояться. Среди ночи огромный, жаркий, с лоснящейся шеей, он вдруг напрягался, рывком садился, невнятно спрашивал:

- Ты мне скажи, кто я? Ну. Кто? - И не давал мне ответить. - Постой, ты не о том... Я - человек. А тогда скажи, зачем это? - Миша неопределенно махал рукой в сторону. - Финти-блинти зачем? Прописка? Бумажки-таракашки? - Обшаривая себя, рыча, находил истрепанный паспорт, раскрывал в темноте. - Вот-от, во-от он я! Зачем тут моя карточка? Что, ты мою рожу так не увидишь?! Зачем к бумаге приклеили? Лучше сфотографируй сто раз и елочку увешай. Ну? Кто тут расписывался? - Миша царапал желтым ногтем страничку. - Он - что, он - мой папа?.. - Переворачивался, утыкался лицом в брезент ветхого спальника, плакал. - Никого не хочу видеть. А белку хочу, лося хочу. Смородину красную, рябчика... Не понимаешь? Ты читал Шолохова? "Человек - звучит гордо". Я, я это понимаю!

- Я тоже, - бормотал я, пытаясь как-нибудь остановить его.

Но он не унимался.

- Моего отца со мной на загривке помнит Бодайбо, помнит Мама, помнит Колыма... Хошь, с дерева крикну?

- Зачем?

- Отстань, шустрик, бедолага. - Он вылез из палатки и, обняв среди кромешной темноты черную пихту, росшую у речки, полез вверх. Вышел следом и я в трусах и майке, дрожа от холода и страха. Сразу же заныли вокруг комары. А Миша лез, хотя весу был тяжелого, семи, наверно, пудов, карабкался сопя - ну, истинно медведь! Забрался метров на пять и сел на ветках в раскоряку.

- Ну, крикнуть? - зарычал.

- Спят же, тише...

- Эге-гей! - заорал над лагерем Миша. - Все сюда-а! - Эхо покатилось по распадку. - А теперь все - туда-а!..

Из палатки выбежал с ружьем Шептунов и выстрелил в небо.

- Слезай, обормот!

- Никогда! Хочу чтобы меня любили, славы хочу...

Появился, зевая, Димка, смотрел минуту на плечистого парня на дереве.

- Скажи, ты ближе к звездам... что-нибудь лучше нас понимаешь?

Миша молчал, шумно пыхтя, глядя вниз.

- Нет, - наконец, признался он.

- Тогда хрен ли?..

- Но зато я... свободен, как птица... - И тут под ним сук обломился, и Медведев едва не шмякнулся на землю - успел обхватить ствол. Он сполз, ободрав себе грудь, щеку, живот.

- Идиот!.. - прошептал Шептунов и скрылся в палатке.

Дима меланхолично закурил. А Миша буркнул виновато:

- Скучно... Давайте вместе выпьем и пойдем драться... Какой тут самый ближний город?

- Исторически говоря, Москва, - процедил Димка.

Мы разбрелись спать. Я спал и не спал. Мне все не давали покоя слова Миши: славы хочу... А почему, право же, об этих замечательных людях мало знают? Тем более, когда на такое месторождение вышли? А вот возьму да напишу в газету... Когда я в университете учился, в нашей многотиражке печатал неплохие заметки про наши студенческие походы, про наш КВН... А нынче можно в областную "молодежку" - может быть, напечатают.

Днем в обед поделился соображениями с Шептуновым, на всякий случай (если он меня отругает) напустив на себя равнодушный мрачный вид, мол, это я так, от скуки, можно и не писать ничего, но Костя вдруг закивал, отложив ложку и схватившись за бородку:

- А почему нет? Йес, май френд. А из молодых Димку отметь!

- Да?! - обрадовался я. Кстати, Дима еще не вернулся в лагерь, бродил по маршруту со штангой радиометра.

- Да! Он поддержал нетрадиционными методами... - Шептунов шепотом рассмеялся.

- Как это?! - спросил я.

- Я, конечно, не верю в эту ахинею... в эту лозу, в эти проволочки... но ведь он не знал, что знали мы... а предсказал: здесь лежит пласт огромной энергоемкости. Только... - Шептунов подмигнул. - Но полностью месторождение не расшифровывать... галенит можешь назвать, а... другую руду так и обозначь: "И еще одна чрезвычайно ценная руда, иногда сопутствующая галениту"... - Он схватился за бородку и зажмурил один глаз. - ЦРУ расшифрует или нет? Думаю, нет. Пиши!

К вечеру я имел краткую, но весьма познавательную беседу с Димкой. Он словно этого и ожидал, не удивился, узнав, что станет одним из героев моего очерка (от скромности Димка никогда не умирал), но и отнесся к моей просьбе рассказать о своих нетрадиционных методах поиска очень, очень серьезно.

Мы вышли на плоский берег речки Шалырь в галактику комарья, за деревьями догорал закат, вода звенели, приостанавливаясь на мели, посвечивая золотом по черному, как будущая мемориальная доска Дмитрия Белокурова. Димка рассказывал, вскинув горделиво голову, размахивая руками, время от времени отламывая прутья тальника и демонстрируя мне:

- Элементарно, Ватсон? Ты же не мог не слышать: вот так просто наши предки искали воду и золото... Земля огромный магнит. А поскольку вращается - электромагнит. А поскольку электромагнит, значит, в любом проводнике, расположенном параллельно земной поверхности, возникает наведенный ток (на геофаке физику-то проходили?), а стало быть, рождается вокруг лозы собственное поле, и земля своим полем ее или притягивает или отталкивает.

- Да я это понимаю, - торопил я его. - Но при чем тут вода или золото, пардон...

- А при том! Пласт токопроводящий под тобою рождает особо усиленное поле...

- А вода, вода?

- И вода! Она же диэлектрик! Ну, тебе не понять... Короче! На лозу, на проволочную рамку, на что угодно действует сила настолько ощутимая, что человек - человек тонкой конституции, конечно, - насмешливо добавил Димка, - ее чувствует.

- А в самом человеке могут возникать?..

Димка резко повернулся, прервав мой вопрос, и с миной восторга на длинном лице с длинным носом положил руку мне на плечо:

- Я рад, что ты о этом подумал! Университет тебя не окретинил.- И шепотом добавил. - Если честно, как только мы пришли сюда, я сразу почувствовал - нечто тянет вниз. Чтобы проверить себя, смастерил рамку... ну, ты читал, наверное, в "Знании и сила"?

Я кивнул.

- Короче! Я сказал Шептуну, он расхихикался. А когда добыли образцы породы с ЭТОЙ рудой, он меня зауважал! Я ему продемонстрировал и то, и это... и даже придуманную мною рамку с током от батарейки... Ток идет в обратную, так сказать, сторону, он дезавуирует общую, нормальную тягу земли. В таком случае только присутствие проводящего пласта поворачивает рамку.

- Потрясающе!.. - бормотал я. - Гениально!.. Я все это напишу!..

А сам подумал, трясясь от нетерпения: "Мы отомстим Кириллу и всем гадам, кто талантливого Димку из университета выгнал! Если напечатают, вышлю десяток номеров в КГУ! Пусть и профессура локти кусает!"

Два дня в перерывы (и ночью при свече) я сочинял заметку. И назвал ее в порыве надежды: "Здесь встанет город голубой!"

Утром прилетел вертолет за очередными образцами и увез мои листочки в областной город. Я ждал письма, но редакция молчала. Но через восемь дней пришла почта, и вместе с ней летчики выбросили нам в руки тяжелую пачку "Сибирского комсомольца", где на первой полосе сверкала черной краской, обтекая фотографию с личиком красивой девушки на фоне тайги, моя заметка. В ней почти ничего не поменяли, заголовок дали крупно, а самое волнующее - в конце стояло: А. Фатов, наш корр.

Заметку прочли за обедом вслух - читала Лера, Шептунов, теребя бородку и зажмурив один глаз, слушал. И только Дима не остался дослушивать до конца - зарделся и убежал на маршрут - ну, я ему подарю вечером. В заметке остались его слова о магнитном поле земли и прочем, я даже сохранил насмешливую фразу, обращенную ко мне: ну, физику-то на геофаке проходили?..




12. НАЧИНАЕТСЯ....

Дима при мне перечитал заметку хладнокровно, но я-то понимал: он рад, рад. Долго потом сидел, горделиво откинув голову назад, глядя куда-то вдаль, поверх тайги, и мне чудилось: он видит сейчас Кирю Картохо, Вицина, всех наших высоконравственных обалдуев... И я говорил про себя: ничего, это только начало, мы вам еще покажем!

Но ведь и Киря, наверное, чего-то достиг? Может быть, и чинов больших?

Помню, когда уже Димка покинул наш город, однажды Картохо остановил меня в вестибюле, возле нового памятника - советской лыжницы, невесть как попавшей сюда. Киря хмуро буркнул:

- Записывайся в волейбольную-больную... Скучно ведь...

Я пожал плечами. Я ненавидел его, но и боялся, мстил ему нежеланием говорить с ним. А он вдруг, оглянувшись, добавил - и голос мне его показался довольно искренним:

- Счастья, понимаешь-маешь нету... Это все Форх, сволочь, уговорил...

- Что уговорил?

Киря посопел и заключил привычными:

- Да. Да-да. - Он, возможно, уже раскаивался за приступ откровенности. Я слышал от ребят, а те - от секретарши Риммы, что Форх убеждал Кирю так:

- Вы талантливый человек, вас мучает ваша скованность. У вас крутые брови, вы способный человек, Кирилл. У вас имя-то какое! Вам нужно лишь научиться мужественности. Подчинить личное общественному, личные симпатии - жестокой правоте времени! Я верю в ваш путь...

И Киря был благодарен Форху. Тот убедил его. Конечно, трудно пришлось на первых порах мордастому парню с его оговорками и повторами речи. Выступая на комсомольских собраниях, Картохо продолжал клеймить двоечников, курильщиков, любителей самиздата, он говорил горячо, но, хоть история с Димкой и подзабылась, его не любили. Тогда Картохо поступил в волейбольную команду университета. Взмыленный, он прыгал за сеткой, как дельфин. Дотошно отрабатывал удар, перекат, пас. Нужно сказать, Киря силен был необычайно, и его ледяные отвесные "колы" блокировать было невозможно. Вот тогда-то и начал Киря завоевывать славу, особенно у младшекурсников. Тренер Архипыч, мерцающий белый старикашка, мне говорил:

- Дьявол, а не человек... Комплекция не игровая, но усерден!

Стоило Кире во время игры заметить у "чужаков" какой-нибудь хитроумный прием, как через пару дней институтская команда тем же приемом клала на лопатки любую команду. Помещение у нас отличное, поэтому здесь выступали почти все спортсмены города.

- Мне нужно увидеть-видеть...- бубнил Киря. - И все, понимаешь, будет в порядке-рядке.

Когда он играл, в спортзале толокся физмат, юрфак, да и наш, геологический. Свистели, как в тундре.

- Кирька! - надсадно кричали юнцы, поблескивая глазами и замочками портфелей. - Бе-ей!

И мяч даже не со свистом, а с треском влетал на чужое поле.

За Кирей теперь ходили толпы поклонниц. В раздевалке он скреб мокрую волосатую грудь и пояснял мне: - Счастья ищу - нету...

А поняв, наконец, что я люблю Нелю, а Нинка - ее подружка, стал отчаянно и пасмурно ухаживать за Нинкой. Та смотрела смоляными глазами на прекрасный мир, на трамваи, на столбы, на кальку, на кружащийся снег и смеялась. Ну, что она могла сказать Картохо?! Он - мужчина, он пусть и говорит! А Кириллл не знал, как быть с девушками. Поэтому зачастил с ней в кино. Возвращался умиротворенный, долго пересказывал своему соседу по комнате, председателю общежитского студсовета Ваське Панину отдельные сцены:

- Потом, понимаешь, он ее берет за шею... Не берет-рет, а захватывает...

- Обнимает?

- Ну, да! Обнимает и говорит: "Герцогиня, я еще в Марселе передал вам записку через маркиза Пудюа... Он сейчас лежит, понимаешь, отравленный, на дне Адриатики..."

Весь наш курс хохотал, наблюдая за развитие его любви. Нинка мне жаловалась:

- Смешной он, ничего не понимает! Хоть бы ты меня провожал иногда...

Картохо мне признался:

- Я, думаешь, не чувствую, брат, что надо мной смеются? Я чувствую...

Иногда мне начинало казаться, что Картохо лишь притворяется таким наивным - издевается над нами, над нелестным о нем представлением. Может быть, так и было?

- Но душа моя чиста, - бормотал Картохо.- Я нужен институту-туту...

И тут он был прав. Наша волейбольная команда благодаря ему вышла на первое место в области и на второе в РСФСР. Картохо ввел жесткую дисциплину: парни не пили, не курили.

На все собрания, даже в другие институты, приглашали Кирилла - он сделался незаменимым. Читал лекции о международном положении, о патриотическом воспитании молодежи, о нем написали в газете "Правда".

Кирилл в лаборатории на кафедре поставил серию тончайших экспериментов - Прусевич был доволен. Он предложил Картохо остаться после защиты ассистентом, но Киря - надо же! - пробормотал, что ему необходимо подумать...

Может быть, дело в том, что один столичный профессор, приезжавший на конференцию в наш университет, высказал на встрече с дипломантами кафедры Прусевича довольно странную мысль:

- А действительно! Что дала наша власть? Разве раньше мог быть в начальстве человек с фамилией Картохо? Были сплошные немцы, или Романовы, или Шуйские... А теперь - Ивановы, Сидоровы... Очень симптоматично.

Мне рассказывала Нина, что Кирилл во время разговоров про его фамилию насупливался и отворачивался. Видимо, в нем изжогой сидела нелюбовь к ней. А приезжий профессор успокоил парня...

А что, кстати, делал в то время я?! "Юноша бледный со взором горящим", по кличке Герцог Альба, прозванный так еще в школе, бледный и мечтательный, как девица, гордый и обидчивый, с плохо растущими усиками под Лермонтова, вечно униженный тем, что не так силен, не так остроумен.. Я на собрания и прочие судилища старался не ходить (и стыдно чего-то, и жутко), но в последнюю минуту все-таки проскакивал в толпу и сидел позади всех - чтобы из президиума не увидели, не избрали куда-нибудь или, наоборот, не осудили за что-нибудь...

Тогда я еще не понимал, что хочешь - не хочешь, но через некоторое время мое поколение вынуждено будет взяться за важнейшие, поистине государственного значения дела. Хотя бы по причине естественной смены поколений. И среди умнейших и влиятельных парней будет в будущем сидеть и Картохо. А выдвинули-то его - в самом начале - мы! Это уж потом он, пососав сахару, полез на стул доставать с полки мед.

Он, как поощренный начальством осьминог, стал хвататься за всё вокруг, взялся было даже за декламирование стихов с эстрады, но ума хватило: бросил. Зато прошел в областное жюри, как студент, разбирающийся в трудном искусстве чтеца...

Кстати сказать, вызывая и у меня удивление своей жадной работоспособностью (откуда такие гены?), он поражал отсутствием чувства стыда. Однажды спросил:

- Алик, а я правильно?.. Вчера обнял девушку, а она отвернулась-вернулась... Тогда я в шею, понимаешь-маешь, поцеловал...

Картохо выглядел необычайно смущенным. Я не нашелся, что сказать. Я бы ни за что никому не смог признаться в таких вещах. Нет, нет, далеко пойдет Картохо. Если уж Нинку уговорил дружить с ним, эту кису с сияющими глазами, которая всегда ходила сама по себе...

На пятом курсе всем нам вдруг стало ясно: скоро разбегаемся. Навсегда. Многие из девчонок еще до получения диплома повыходили замуж. Мы с замужней Нелей не виделись год, а если случайно и встречались, то молча расходились, как зараженные, друг от друга.

Я пребывал в некоем оцепенении. Я видел - летит мимо Нели снег, и я летел с каждой снежинкой на ее ресницы, губы, на сукно ее пальтишка. Снег закрывал весь мир, хоронил меня - шелохнуться не хочется, снежный конус... Брел к себе в общежитие, трясясь от озноба, ложился с головой под одеялом. Утром, едва проснувшись, начинал бормотать вслух стихи Есенина:

Сыпь, гармоника. Скука, скука...
Гармонист пальцы льет волной.
Пей со мной, паршивая сука.
Пей со мной.

Просыпался Борис, недовольный, громоздкий, вслушивался. Вот он ощерился, закурил... но дальше я строк не помнил, и Борис, ворча, отворачивался. Димка бы помог со своей феноменальной памятью, но он теперь был далёко...

А с Нелей мы в последний раз встретились в университетском буфете. Я стоял, задумавшись, в очереди, случайно обернулся - лицом к лицу стою! Хотел что-то сказать... наверное: "Здравствуйте..", а она как всегда мягко опередила меня:

- Не говори - я знаю...

И тогда во мне зло вспыхнуло: "А что ты знаешь?! Что?! Как ты там с офицером милиции? Звездочки ему мелом чистишь?" И во мне, наконец, будто что-то оборвалось.

- Не знаешь! - ответил я ей в глаза. И захохотав, как сумасшедший, выбежал из буфета вон. Я потом проклинал себя, что так грубо ответил своей бывшей возлюбленной, но мне стало легче...

Так оказывается, эту сцену видели Нина и Картохо - они стояли здесь же, в студенческой очереди за молочным коктейлем. Надо же - а я все еще не замечал, что они уже дружили. Да-да, они стояли рядом. И вот ко мне однажды подошел Киря и говорит:

- Ты не страдай. Она не стоит тебя. Ты романтик, а она... на из буржуйской-жуйской семьи...

Мне была неприятна его похвала, но меня удивило, что он, получается, думает не только о себе. Или это Нина его подговорила? А если она положила на него глаз, то, значит, что-то же нашла в нем?..

Нина, кажется, тоже осталась при университете, как и Кирилл. Я думаю, высоко, высоко взлетят наши бывшие однокурсники...

......................................................

Но и мы с Димкой не лыком шиты! Он способствовал открытию грандиозного месторождения, а я о нем написал в газете! Всем утерли нос!

Впрочем, как выяснилось очень скоро, не все радовались славе нашего поискового отряда. Снова прилетел на вертолете худой, сутулый начальник экспедиции и, скрывшись с Шептуновым в его высокой командирской палатке, гулко начал отчитывать неуклюжими, далекими от официальности словами:

- Первый отдел тырится... зачем засветили камень?

- Мы не засветили... - бормотал в ответ Шептунов. - Там только про галенит. Свинец никогда не был стратегической рудой. Да и времена меняются, Иван Прохорович!

- Времена те же. Комсомол-то поет, да Андропов бы не по..! Ну смотри, если что, тебе отпилят арбуз, не мне.

Но через день летчики привезли газету "Правда", в которой была напечатана статья некоего Ф. Шушарина, корреспондента "Правды" по Сибири, с моим же заголовком: "Здесь встанет город голубой". Причем, он на меня не ссылался, как на автора публикации в молодежной газетке, но упомянул, перечисляя геологов становящегося знаменитым отряда.

А через три дня в дождь мы услышали по радио (эфир трещал, как будто мы слушали "Немецкую волну") из Москвы про самих себя. Что вот молодежный геологический отряд под руководством товарищей Афиногенова и Шептунова, которые не смотря на то, что руководят экспедицией и партией, нашли время непосредственно возглавить отряд, открыли огромное месторождение чрезвычайно важной для Родины руды...

Наутро прилетела целая комиссия - сам Афиногенов, красный, как вареная морковь, с ним пьяноватый старичок с усами и бородкой под Ленина - тот самый Шушарин Федор Иванович, два парня с фотоаппаратами и еще некий товарищ с холодными глазками в очках, которого все сторонились. Наверное, из КГБ или из первого отдела, подумал я.

Человек с холодными глазками в очках расположился в новой, специально поставленной для него у воды палатке и приглашал к себе всех по очереди. Беседы были краткие и тем пугающие:

- Фамилия? Имя? Отчество?

- Фатов Альберт Булатович.

- Какое месторождение здесь открыто?

Бог меня удосужил ответить:

- Пока не понял. - Сказать "не могу знать" было бы нелепо - я же геолог, да и заметку писал я.

- В контакты не по службе с кем-нибудь вступали?

- С иностранцами? - спросил я, слегка труся, но, чтобы он не подумал, что издеваюсь, посмотрел на него наивными глазами. - Но здесь их нету.

- Ясно. Можете быть свободны.

Только Миша Медведев, еще не просохнув толком, наговорил ему с три короба про золото и уран под каждой скалой, про платину и уголь на глубине десяти метров... но Шептунов объяснил товарищу в очках, что парень болен, простудился в болотах (откуда здесь болота?), и очкастый вычеркнул Мишу из какого-то списка.

Нас гости сфотографировали, картинно рассадив вокруг костра, заставив взять в руки, кому что досталось. Мне всучили топорик, Диме - его штангу, Шептунов, понятно, сидел, раскрыв полевой дневник и как бы что-то записывал, Лера помешивала поварешкой в котле... Миша, да, а что же Миша?.. Мишу не пригласили к костру. Он лежал в палатке и молчал.

После ужина ко мне подошел говорливый Шушарин, обнял, жарко дыша в ухо:

- Моя фамилия почти как Шушенское, где работал Ильич... Шушарин... и я этим горжусь! Так об чем я? Ты - молодец! Ты - будешь журналистом! Умеешь найти в говне золотое яйцо! Но тс-с!.. у нас свои секреты!..

И уже когда улетело начальство, Шептунов, сверкая глазами, по новой нас собрал, тихо и внятно объяснил:

- Атеншен!.. Внимание для непонятливых! Номер "Правды" вышел в день заседания Политбюро... толстяки дали команду. Решено ускорить разведку и строительство города в тайге. - Оглянувшись на синицу на дереве, Шептунов понизил голос. - Денег отвалят теперь... премии... Мы все станем лауреатами! Только пока тихо!..

Снова "тихо". Но это уже была не "пруха", это уже была фантастика.

Последующие дни мы жили как во сне: и работали, и бежали к палаткам, и пили, и пели над потухшими углями до утра, и встречали и провожали вертолеты с начальством.

Москва грохнула, можно сказать, в Царь-Колокол, фамилии Шептунова и Афиногенова не сходили с уст дикторов, кто-то в столице уже сочинил про тнас песню - ее передала радиостанция "Юность":

Будут голубые города,

молодой геолог, верь!

И снова сошел с небес Афиногенов с лицом, простроченным морщинами, как ватная фуфайка, они укрылись с Шептуновым в палатке начальника и долго шепотом спорили. Слышно было, как они чокаются стаканами, сладкий запах говорил, что закусывают конфетами.

Неожиданно Шептунов выскочил, как кукушка из часов, и, закрыв один глаз, позвал меня:

- Алик!.. Алик!..

- Меня?.

- Зайди. Один.

В палатке было сумеречно, в углу я увидел маленький транзисторный приемник "Сокол" (он ловит загранголоса) и маленький телевизор, работающий, видимо от батареек. Вот гад, а нас ни разу не пригласил смотреть.

- Он здесь не фурычит, - уточнил для меня зоркий Шептунов.

Полулежа, на меня огненными глазами смотрел начальник экспедиции.

- Мы тебя вот зачем позвали, - продолжал Костя. - Против Белокурова в списке лауреатов возражает инстанция.

- Кто? - спросил я, догадываясь.

- Короче, дело в том, что Димку твоего в свое время из университета выгнали... правда, он отлично защитил диплом в нашем политехе. Но ведь выгнали? За ним такой грех числится. Ты можешь за него поручиться, что он больше ничего не натворит? - И повернувшись к Афиногенову, Костя прошептал. - Он не матерится, не дерется... пьет поразительно редко... разве что курит много... ну это в тайге...

- А родители? - Угрюмо спросил Иван Прохорович, и я впервые услышал вблизи его сорванный, глухой, как ветер, голос. Старый геолог повторил: - Кем они были до семнадцатого года?

- А? - Шептунов вполне серьезно повернулся ко мне.

Я этого не знал. Помню, Дима рассказывал, отец у него в Ульяновске, кажется, живет с новой женой, но что об этом здесь говорить? А мать ему писала письма из какой-то деревни. Нет, я ничего толком не знал про родителей своего друга. Да и зачем моим начальником про родителей?!

- Жаль, - буркнул Афиногенов. Но я тут же добавил с максимальной убежденностью, подчеркнув ее казенностью слога:

- Но ручаться я за него ручаюсь. Это настоящий советский человек, талантливый физик, хороший товарищ.

Афиногенов мутным, прыгающим взглядом уставился на меня.

- А сам ты... хороший товарищ?

Шептунов заблеял весело, успокаивая руководителя экспедиции:

- Алик свой человек. Приехал с красным дипломом, а мог ведь в городе осесть. В музее минералогии, например.

- Тогда прямо, как на оглоблю: дело в том, что одного надо сократить. Кого бы ты убрал? - И подкинул мне легка помятый лист бумаги с фамилия, написанными карандашом. Разумеется, там стояли Афиногенов и Шептунов, и Лера, и конюх Петя, и Дима, и я, и геолог Вихтель... короче - одиннадцать человек.

- А надо десять, - пояснил, поглаживая бородку, Шептунов.

Я покраснел, помолчал. И чем дольше молчал, тем больше краснел. В такие минуты у меня плохо с речью. И я забормотал:

- Ну давайте меня.. я еще мало тут работал...

- Тебя нельзя, - сказал Шептунов, - ты молодой специалист с дипломом. - И вопросительно посмотрел на Афиногенова.

- Опять же он первым бузу начал... нас не поймут, - Иван Прохорович сграбастал бумагу, медленно собрал свое тело, как гигантский кузнечик, и вылез из палатки. За ним выскочили и мы с начальником отряда...

Вертолет застрекотал, улетел, мы с Шептуновым долго махали в небо руками. Потом начальник лично угостил меня водкой. Хоть я и не хотел пить, но из суеверия не отказался...

Значит, и я, и Димка в списке! Нас наградят орденами, деньгами, мы станем знамениты! Ага, Картохо! Ага, все вы, там!.. Неля, Нина...

Но помню, именно в эту минуту ликования меня вдруг холодом охватила мысль: а вдруг с объявленными залежами ошибка??? Может, тут ничего и нет???

Я помню этот вечер, я страшно испугался. Постоял у воды, заглянул в палатку к Димке.

Он при лампочке читал какую-то немецкую книгу со словарем.

- Слушаю, - не глядя на меня, буркнул он. - Какая-нибудь бяка?

- Дима... - прошептал я... - Нас в список включили...премии обещают... Но вдруг все не так?.. вдруг прокол? Понял? Понял, нет? - я шутливо добавил присказку своего деда Ивана Сироты, чтобы слегка смягчить свое подозрение. - Понял, нет?

- Слушай, ты, алкоголик, - закурил, лежа, Дима. - Тебе надо лечиться. Если насчет руды, то все тут точно, как точно то, что логарифм нуля равен минус бесконечности.

Я хотел ему сказать, что я за него поручился, но подумал: чем хвастаюсь? К тому же вспомнил, что не нашелся что сказать красиво и убедительно про его родителей. Нет, видимо, в списке мы останемся. Из комсомола Димку, кажется, не исключали? Как-то об этом я не подумал... Или исключили? Да что теперь уточнять. Эти старики не спросили - значит, не исключали. А может быть при Горбачеве это не так уж важно?..

Я вышел из палатки. Жаркое лето еще держалось. Мне было душно, я решил искупаться. Разделся и вошел в речку. Вода была ледяная, но какая-то нереальная - как масляная. Забухало сердце, заныли и стали слабыми ноги. Окунулся с головой и выполз на берег, сел, убрал с глаз чуб. Вспомнил, как дед Иван меня ругал за длинные волосы. Вот, говорил, у моего Алешки - а он похож на тебя глазами, как у двухстволки - у него кудри были. Когда волосы кудрявые, они не длинные. А ты отрастил до жопы... состриги... И я состриг, помню. Только чуб оставил....

Красные и фиолетовые камешки впивались в ступни, к ногам казалось прилипал весь яркий тяжелый закатный берег, и ногам было больно. С трудом что-то соображая, я увидел, как Миша хватил у костра целый стакан водки, и мне стало дурно. Миша потом встал на четвереньки и пил воду из речки...

......................................................

И тут, как бы для того, чтобы отвлечь нас от опасного чревоугодия и самохвальства, судьба подарила нам встречу. Из тайги показалась улыбающася группа томских геологинь, их вездеход застрял возле Полуторника, и они пешком побрели через перевал к реке, чтобы на плоту сплавиться к Чикару.

Одна невысокая девчушка была так похожа на Нелю, что я, качнувшись, сразу же подлетел к ней, как гвоздик к магниту или как теленок к майке. У меня не было никаких агрессивных намерений... но я как бы упал к ее ножкам в простеньких кедах с белыми лямками.

Женщины чувствуют, когда мужчина, парень, мальчик безрассуден, здесь некая тайна, думают они, но так оно и было. Мы, кажется, даже не спросили друг у друга, как кого зовут, - ушли за дикий малинник, ели малину и целовались.

- Вы ночуете у нас?

- Да.

- Уйдете завтра? Я пойду за тобой.

Лена (ее звали Лена) улыбнулась:

- Какая высокая трава... - И тихо сказала. - Зачем? Там у нас мальчики. Тебя задавят. Мне это будет больно.

- Не задавят..

Со всех сторон белела освещенная луной поляна, рос белоголовник с меня ростом, дико пахнул густой папоротник, неизвестная мне трава с шарами, как китайскими фонариками. И еще странные глаза молодой женщины, когда она на тебя смотрит... распустила волосы, длинные, как у зверя.

- Вы будете стоять в Чикаре? Я буду приходить..

Над нами трава, как зеленая стена, мощный кедр простер во все стороны лапы, над ним желтая луна, которую Шептунов называет цыганским солнцем.. "Я вырежу ножиком на коре этого кедра глаз, и через пятьдесят лет приеду сюда, разыщу его, и пусть он заново мне вернет мою первую женщину, ночь с белой поляной в лесу..."

Мы с ней простились - и я до сил пор не знаю, наяву это было или во сне.

- Мальчик, милый... Нет. Хватит. - Голубые фигурки в голубом лесу - колдуй, луна. Мы идем тихо, легкие-легкие, и ничего я не боюсь: убьют меня - останется она... может быть, сына мне родит и моим именем назовет...

А Димка подружился с Венерой, высокой, смуглой девушкой. Он исчез утром из лагеря вместе с томичками, и вернулся через три дня, когда в лагере уже телевизионная группа стояла. К счастью, Шептунов не обратил внимания на исчезновения Белокурова. Димка рассказал мне, гордо поглядывая на облака, что он понимал - обратно придется идти одному, взял у конюха Петьки ружье, фонарик у Миши, кусок хлеба у Леры и - понесся.

- А вообще жутко, - и рассмеялся. - Непонятные встречаются в тайге деревья - ствол, а к нему словно медведь прижался, а еще есть - ствол, а на нем рысь, вцепилась когтями, мешочком сереньким свисает сбоку, готова мгновенно исчезнуть и очутиться на твоей спине...

- Да, да! - Я в такие минуты не выдерживаю, срываю ружье с плеча и стреляю. Трах! С дерева летит кора, шелуха всякая, кусочки древесного гриба - не рысь там вовсе... А к закату звуки необъяснимые? Кто-то кашляет за спиной... тут и стрелять страшно - вдруг человека убьешь? Только мгла меж деревьев, вьется, а верха у них неожиданно красные, праздничные, на закате мирно посвистывают иволги... Я щурю глаза, чтобы меньше видеть, и бегу по тропе. А она вся в стаканчиках сохлых - лошади прошли. Подчас подвернешь ногу - ах, больно!

- Конечно, - соглашается Дима. Мы, кажется, впервые с Димой делимся впечатлениями о таежных страхах. Даже сейчас вот, наверное, по окрестным логам снуют хищные звери с торчащими, даже когда они спят, зубами - не умещаются во рту; на ветках и в траве шуршат, поблескивая, змеи... Конечно, страхи со временем притупляются, да если еще над тайгой взошло цыганское солнце - луна.

Мы долго шепчемся с Димкой.

- Дошел до Чикара, слышу запах дыма... Глаза не видят ничего, как будто они - ракушки или листья. Но я должен чем-то отличаться от леса - включаю фонарик. И вот их лагерь. Я позвал: Венера...

И Димке ответили:

- Я здесь. - И появились незнакомые парни.

Они били Димку ногами (Димка длинный, наверняка защищался неумело, упал), а Венеры и в помине не было

- И знаешь, в эти микросекунды мне почему вспомнились стихи твоего любимого Лермонтова: "Как ночи Украины в сиянии звезд незакатных, исполнены тайны слова ее уст ароматных".

Так он и простился с Венерой, более с ней не увидевшись. Но он был странно счастлив, возбужден, от обычной усмешливой меланхолии не осталось и следа. Он рассказывал и рассказывал всякую всячину, и только о том, было у них с девушкой что-то или нет, ни слова. Впрочем, и я тоже.

- Но я тогда подумал... ну, когда впятером на одного... если умру, она хоть в газете прочитает про наше открытие и обо мне вспомнят. - Димка впервые так откровенно сказанул о себе. - Кстати... хочу объяснить, почему меня в армию не взяли... чтобы ты не думал, что я именно от армии убежал в геологию. Нет. Глаза! Представь себе.

- Что, плохо видишь?

- Да, брат. Плохо вижу. Плохо вижу иезуитскую подлость, не различаю цвета - где кончается флаг, где начинается помидор. И хватит об этом. Dixi.

Не может простить Картоху. Опять вспомнил. Но не я же виноват, что этот человек все так повернул. И чтобы сменить тему, я, пользуясь моментом его откровенности, спросил:

- Дима, а в университете... сейчас-то можешь сказать?.. кого-нибудь из девчонок любил?

Он покачал головой.

- Не нравились?

- Нравиться мне нравились и Неля твоя, и Нина, и Варя... ну, помнишь, соседка в общаге, она на кроссах прибегала первой. А любить нет, увы. Я учился. Я жил учебой, старик!

Опять об этом.

- Но ты знай, Димка, - сказал я. - Я ведь отослал в университет на физмат три экземпляра газеты про наш отряд. И "Правду", я думаю, они прочитали. Пусть!

- Напрасно, - не согласился Димка. - Они читать не станут. Когда человек в чем-то виновен, он в упор не видит. Да и много чести - нам про них помнить!

Утром мы рано вскочили - над тайгой свистел ветер, он нес хлопья снега. Лето кончилось внезапно, но радость наша не утихала: нам сказал Шептунов, что со стороны Чикара сюда с треском пробираются лесорубы и строители на вездеходах и тракторах, из Северска начинают забрасывать вертолетами в распадок Светлый строительные материалы, с юга тянут высоковольтную трассу. Объявлена ударная комсомольская стройка. Здесь поднимется город под названием Светислав!

И мы еще не улетели из тайги, как в распадке, на месте слияния трех речек, застучали топоры, завизжали мотопилы. Ожидался приезд условно-освобожденных с Севера, для них сколотили в стороне длинные бараки и на всякий случай навесили на деревья по периметру семь рядов колючей проволоки...

Мы сходили пешком, посмотрели стройку в самом ее начале... Красивый получался городок. Речки Золотая, Зеленая и Большая делили его на три части под углом 120 градусов, один проспект сразу было решено назвать Коммунистическим, другой Комсомольским, третий Пионерским. В середине расположится деревянная (пока что) набережная шириною двадцать метров, здесь встанут горком КПСС и горком ВЛКСМ...

Шептунов торжественно объявил, что проектируют строительство лучшие архитекторы из Ленинграда. Город возводят, чтоб как сказка, красный, из кедра и лиственницы. В небесах бесконечный рокот - вертолетами везут жесть, стекло, цемент, а также книги Ленина, Брежнева, подшивки газет. В дальнем карьере взрывают породу - нужен камень для фундаментов...

Что они так заторопились, думал каждый из нас с восхищением. И поняли из сообщений радио: готовятся срочно, сверхсрочно отрапортовать к очередному съезду о том, что на карте СССР появился новый молодежный город.

И прозвенел на этом съезде партии под красными знаменами рапорт пионеров перед ликом генерального секретаря ЦК, и прозвучали громовые стихи Маяковского:

- Я знаю, город будет,

я знаю, саду цвесть,

когда такие люди

в стране советской есть!

Молодежь области сочинила письмо к молодежи ХХ1 века, и о нас тоже вспомнили - в лагерь на вертолете на пять минут прилетел румяный и все время что-то напевающий секретарь обкома ВЛКСМ в вышитой украинской рубашке Дубко. Он дал нам длинный лист бумаги, на котором молодая часть нашего отряда - Шептунов, Лера, конюх Петя, я... - поставили свои подписи...

Но когда перед Новым годом вдруг выяснилось, что никакого грандиозного месторождения ОСОБОГО металла в этих недрах не имеется, людей мгновенно вывезли, город бросили и ушли.

Без шума, без рапорта, по молчаливому распоряжению властей. Никому не нужен мертвый город на пустой породе да еще в таком отдалении от железных дорог и судоходных рек...




13. МЫ ПОСТАРЕЛИ, БРАТ...

И вот - мы снова вместе, Дима Белокуров, я и наша однокурсница Нина...

Дима столик выбрал в углу, возле кадки с пальмой. Народ вокруг горланил, курил. С подоконников свисали привязанные к ржавым гвоздям бутылки с ватной куделью в горлышках - стекала со стекол вода...

Мы заказали те самые знаменитые жареные пельмени, оленину, шоколадку, бутылку водки и стакан кагора.

Димка в ожидании официантки щурился и горделиво, как гусь, озирался, иногда кому-то кивая.

- Ну, хоть расскажи, как ты? - начала Нина.

- Что?! - Он как бы был далеко. - Кстати, вот и принесли. Небось, замерзли? Выпьем по миллиграмму?

Мы выпили и снова молчали. Димка откинулся на спинку стула и начал внимательно рассматривать меня, словно я чужой. Я понимал, что не может же он точно так же разглядывать Нину? Надо куда-то смотреть. Я неловко курил.

Димкин синий передний зуб снова лез мне в глаза, и я думал: мы постарели, брат. У меня залысины уже, а у тебя, Дима, две вертикальные морщинки возле губ, лицо какие-то складки приобрело, как дверь троллейбуса - все кажется: сейчас откроется, раздвинется, и что-то сверкнет веселое... Но нет. Да и чему радоваться?

Да если бы я один приехал, а я с Ниной... Дима уже знал от меня, что она стала женой Кирилла...

Нина влажными, чудными глазами блестела сбоку от нас. Мы чувствовали, не глядя на нее: она-то искренне рада нашей встрече. Но за ней Картохо, за ней - их совместная жизнь... Как странно все складывается на свете.

- Мы сколько не виделись?.. - наконец, пробормотал Дима. - Год, два, три...

- Четыре, пять, вышел зайчик погулять... - попытался я шуткой помочь разговору.

- Ничего, живой. Есть поправка на ветер? А я придумал - поправку на бурю...

И снова замолчал.

- О чем он? - спросила у меня, улыбаясь, Нина.

Что я мог ей ответить? Рассказать сейчас обо всем, что мы испытали? Если не знает... а может и знает... Нет, вряд ли. И знать ей ни к чему. Душу перед ней рвать, когда наши общие с Димой несчастья начались именно из-за ее мужа. А разве нет? Если бы Диму не выгнали из университета, я, может быть, попросился бы на Таймыр - почему-то меня туда тянуло... И не попали бы мы в Чикарскую геолого-съемочную партию...

Пить не хотелось. То есть хотелось бы напиться и забыться, но не при Нине. Зачем я с ней полетел? А как бы я не полетел?

Молчание прервал Дима. И заговорил, к моему удивлению, миролюбиво, даже благостно. Как артист, читающий по радио красочный рассказ:

- После праздников наших наступила тишина. Снег растаял, вернулось второе бабье лето. Погода в тайге царила удивительная. Березы и осины изображали из себя, как сказал бы художник, золотой бесшумный взрыв... ели и кедры, синие, черные, стояли словно атланты, которые держат небо. Давно не было такой паутины, тепла, хотелось сесть на землю и сидеть, бессмысленно глядя под ноги, на сухие листья, из-под которых выбираются прозрачные коричневые муравьи, крупные, как девичьи клипсы. Подсунешь лист бумаги - на бумаге желтая тень от муравья.

"О чем это он?! Для чего это он?" - наверное, думала Нина, изумленно глядя на Диму, который в принципе не любил красивых речей. А теперь прямо соловьем распелся.

- Такое солнце вокруг, такая тишина... И я понял, что я счастлив. Мне нравилось теперь все в стране советских оккультных наук и разрешенных танцев...

Это единственный мелкий укол в сторону Нины, и то вряд ли осознанный, ибо он рассказывал МНЕ, что с ним было после крушения грандиозной аферы с голубым городом.

- Потом? - спросил я.

- Как ты помнишь, я остался в Чикаре. Мы с Костей, как сумасшедшие, крутились все там же, возле распадка... вокруг нас ржал цирк... а я из принципа остался у него. Мне было весело сидеть в дерьме.

- Да что такое случилось?! - подскакивая на стуле, спросила Нина. Она не понимала смысла нашего разговора.

- А как другие наши?

- Другие? Повариха Лера вышла замуж за Шептуна.

- Да что ты говоришь? А как же его жена, кандидат наук? - своим вопросом я тоже как бы слегка мстил Кириллу и Нине.

- Никак. Миня Медведев завербовался по пьянке на Кержацкий мыс - там ведут какую-то трубу. Зашибает, говорили, полтыщи в месяц... А я... я действительно никогда не думал, что глупая растительная жизнь может быть интересной. Вот белки сигают по веткам... глухари токают, ходят по листве... рысь замерла... жучок лакированный перевернулся на спину, лапками шевелит... А я всю жизнь жил абстракциями! И все это гроша ломаного теперь не стоило! Как объяснить - не знаю... На мягком, ослепительно фиолетовом, почти синтетическом мхе стоял новый человек. Все, что я знал раньше, я помнил, но все это было никчемным.

- Но это же после того, как ты в шурф слетел? - И я пояснил Нине. - Метра два шурф!

- Не важно! - заорал на меня Дима, как бешеный, - мол, не мешай. - Я говорил себе: болван, ты стал животное! А потом: ну и пусть, говорю себе, вот и хорошо, живу как дерево, облако... я теперь амеба, эмбрион! Мне нужно заново делиться! Только поиграть в бессмертие было не с кем - кроме кобылы Машки вокруг ни одного особы женского пола... да еще сучки Ларисы...

Говоря все это, Димка загибал пальцы на левой руке, отставив ее далеко в сторону, и проходившие мимо парни в свитерах обходили ее.

- Да матерь Божия святая Мария... но она высоко!

- Дима!.. - изумленно пыталась остановить его Нина.

- Даже поговорить не с кем! Зашел к Шептунову - ходит из угла в угол, как маленький Мефистофель со своей бородкой и трубкой. Причмокивает, зажмурив один глаз. Что он мне мог сказать про вечность?! Он страдал по мелочи, жил вчерашним днем, наша история еще не забылась...

- Ну милые мои! - воскликнула, уже сердясь, Нина. - Что такое было-то?!

Но Димка безжалостно продолжал в том же малопонятном духе.

- Иногда посмотришь среди ночи - кто-то закрыл звезду... то ли самолет пролетает, то ли вправду сама погасла... а мне все равно.

Наши пельмени остыли - они были в радужном масле, большие, тяжелые. Мы попросили принесли нам горячей оленины, но это белое мясо оказалось сладковатым (я уже забыл, что оленина сладковата). Подняли рюмки.

- И я подумал, - заключил Дима, - самые счастливые люди - олигофрены... и лучше, если это у них врожденное!

Нина топнула сапожком под столиком.

- Мальчики!.. Если вы тут выдрючиваетесь про то, как прославились, так мы все про вас знаем! Читали! И гордимся вами! Да!

Ее слова были как гром с неба - во всяком случае для Димы. Ну конечно же, я посылал газеты про нас в университет, и по московскому радио про наш отряд много говорили в тот год...

- Если вы всё славой вашей живете, то жизнь вперед идет! Вы знаете, например, что Кирилл защитил кандидатскую и сейчас готовит докторскую?

- Кирилл? - Не удержался Дима. И мгновенно добавил (он с женщинами никогда не воевал). Замечательно! Я рад за тебя. И какая, интересно, тема?

- А ты сам у него спроси. Он должен прилететь сегодня, догнать меня..

- Сегодня? - поразился я. - Как?!

Нина победоносно улыбнулась.

- А у него... требование от минавиации... его на любом виде самолетов везут...

Надо отдать должное Белокурову - даже ресничкой не моргнул. Внимательно, как бы изучая игру света в водке, смотрел на рюмку в руке, словно и не слышал слов Нины. А она, умная, но и честолюбивая женщина, повторила спокойно, переставляя местами нож и вилку возле тарелки:

- Да, сегодня двенадцатое? Да.

"А почему же вы не вместе? - мог я снова спросить, если еще не спрашивал. И она бы мне (только мне) призналась: да чтобы Кирю тут не обидели, чтобы ватки мягкой заранее подложить. Он же очень впечатлительный, ранимый... он все так же, наверно, слова повторяет и глотает... Мог я спросить - и не спросил. А может, и не поэтому она со мной мыкалась по крохотным аэропортам? А чтобы подготовить к встрече со своим сильным, уверенным мужем. Нас подготовить, нас, маленьких, комплексующих... Она все таки нас жалела. А любила Кирилла и гордилась Кириллом."

- Но вы молодцы тоже! Найти такие руды... и город голубой заложить...

- Заложу-ка я за галстук стаканчик зелья... - буркнул Дима, но не выпил. Тоска темным электричеством своим пронзила нас.

Мы переглянулись с Димой, и в который раз я вспомнил, как на вертолете нас Шептунов повез в Северск и попросил вертолетчика зависнуть на минутку над нашим "голубым" городом - в конце сентября, когда никому еще не была известна дальнейшая судьба Светислава. Предвкушая встречу, я привычно, как в далеком детстве, сжался от счастья. "0"-о!" - пел я, подражая двигателю, пел громко, но никто не слышал, потому что двигатель работал еще громче. Димка, вскинув голову как гусь, думал бесстрастно о своем.

И вот они появились внизу дома, цветные, алые и голубенькие. Их, оказывается, раскрасили. Боже! Какая красота! "Наверное здесь соберут романтики свой всемирный конгресс!" - думал я..

- Светислав, - кивнул острой бородкой Костя. - Ну, пока!..- и вертолет понесся дальше.

И помню, как мы туда прилетели на том же вертолете в декабре, когда уже рухнула мечта. Город выглядел все так же, но был навсегда пуст.

Мы выскочили из вертолета на склоне сопки, где сверкала новенькая еще, чуть заметенная снегом синяя асфальтовая площадка, и сошли на улочку Пионерскую - она устремлялась как раз отсюда вниз. Пилот Женя лег, раскинув руки, на сугроб под пунцовыми гроздьями рябин, закурил - он не захотел идти смотреть. А мы втроем, цепенея от ужаса, побрели по пустынному городу.

Слева и справа висели недавно нарисованные яркие вывески, уже кем-то погнутые, оторванные с одного конца и потому вертикальные, как за границей: "Аптека", "Хлеб", "Гастроном", "Парикмахерская"...

В окнах - ни ваты со звездами, ни бутылок. Одну улочку успели разобрать и все равно бросили: на земле громоздятся поленницами щиты, двери, рамы... Они уже никуда не откроются. Может быть, кто-то куда-то из местных охотников их увезет. Может, потеряют одну дверь. И будет лежать в тайге на земле дверь, и ничего не будет внизу за ней, только любопытный дятел, возможно, постучится от скуки в нее...

Плетясь тогда за Димкой и Константином, я понимал, что всего еще в полной мере не ощутил, что потом спать не буду, вспоминая новый и никому не нужный игрушечный город.

- Н-да, время остановилось, - процедил сквозь зубы Костя. - Какие славные декорации получились... Ни одной собаки. - Он вытащил из заднего кармана брюк наган, обшарпанный, ручка у него была коричневая, с насечкой, как у шоколадки. Костя поудобнее обхватил ее и жахнул. Эхо минуту поворожило по осенним лесам. - Позор века. - Помолчал и мучительно добавил. - Ладно, полетели.

Мы полетели прочь.




14. КАРТОХО

В шумное кафе таежного города Чикара вошел уверенным шагом и остановился, озирая столы, как Наполеон с холма - горящую Москву, некий грузный мужчина на вид лет тридцати, в шапке пирожком, в светлом дорогом пальто (шерсть лану?) и в расшитых, словно бы женских бокарях.

Все за столами машинально посмотрели на вошедшего, и мы тоже.

- Это кто? - Волнуясь, воскликнула Нина и вскочила. - Это же он!

Увидев нас, гость издалека зашагал прямо к нам, и круглое лицо его осклабилось в приветливой, слегка официальной улыбке. Попутно он рассеянно оглядывал народец - здесь ему в общем нравилось. Толстые губы, как два смятых зонтика, глуповато-изумленно разъехались в улыбке более широкой, свойской, он моргнул и обнял Нину. Затем первым протянул красные ладони мне.

- Слушай, это ты, понимаешь?

- Я, - ответил я.

Затем Кирилл Картохо повернулся все с таким же добродушным выражением на лице к Диме:

- Если не ошибаюсь, Дима? Я рад, рад!

Дима, поднявшись (из приличия поднявшись, конечно), тоже улыбался - так странно все вышло.

Нинка чмокнула мужа в щеку.

- Я так соскучилась, - изображая дитятю, быстро-быстро моргая, шепнула она, - они такие противные, о делах говорят без конца...

- А о чем же говорить в наше время? Именно о делах, - внушительно ответил Кирилл. Он стал уверенней в себе, неторопливей.

- Нина, у нас часа три времени. Нас отвезут к газовикам, там подпишем договор и обратно. Мне еще нужно залететь в Тюмень, я думаю, ты составишь мне компанию.

- Если будешь себя хорошо вести, - кокетливо прощебетала Нина, ласковыми глазами стреляя в нас: мол, не молчите, он хороший, говорите.

Я взял на себя роль тамады:

- Не будем же стоять на ногах все время? Что-нибудь поешь, выпьешь? Здесь неплохо...

- Разве что немного, - кивнул Кирилл и, усадив жену, опустился сам, не расстегивая пальто, на четвертый стул. Я заметил по первым его фразам, что он теперь говорит без повторов, не захлебываясь, а вот я все еще тараторил, когда волновался.

- Так! Давайте, товарищи! - сказал Картохо. - Во первых, поздравляю с тем, что вы нашли себя в нашем быстро меняющемся мире. Не каждому суждено стать первооткрывателем месторождений. - Он вскинул руку, щелкнул, и на его уверенный жест подбежала официантка в передничке, которую мы, придя в кафе, ждали минут двадцать. - Коньяку, сыру. Минеральная есть?

- Откуда? - испуганно заулыбалась официантка. - Но я поищу.

- Поищите. - И когда официантка убежала, он как бы оживился, сцепил пальцы рук, и я увидел кольцо на правой руке и перстень с красным камушком на левой. - - У меня режим, но увы, приходится. Пока еще в Росси все дела делаются под горькие напитки. Дима, ты больше не пьешь?

Однако наглый дядька, подумал я. Хоть бы прощения попросил за прошлое. У Димки лицо стянулось в холодную, безразличную маску. Он не ответил.

- Не пьет, - пояснил я. - Он не любит дурмана в мозгу... он же все время что-то обдумывает. А вот я люблю... Нина! - я поднял свой стакан.

- Сейчас принесут, - пролепетала она. - Кире можно только коньяк.

И точно, официантка уже несла пузатую бутылочку коньяка "Солнечный берег" и зеленую бутылку "Ессентуков".

- Сыр режут, - сказала она, улыбаясь.

- Режьте, - разрешил Кирилл, налил коньяку Нине, себе, вопросительно глянул на меня.

- Я уж водку... - буркнул я и оглянулся на Диму. - Ты "Ессентуки"?

-С-с... с-соленая, как с-с... я тоже нашу любимую, - выдавил Димка и налил себе сантиметр водки. - Итак, за что пьете, победители жизни?

Картохо, как ребенок, обиженно сдвинул бровки и свел губки в гузку, подвигал под столом ногами и посмотрел вопросительно на жену. Я вдруг увидел, что Нинка искренне старается быть радостной - ей ужасно хочется, чтобы мы тоже улыбались, шутили. Она умела как-то так притворяться. Я посмотрел в ее влажные, чудесные глаза, и она взволнованно проговорила:

- Ребята!.. давайте выпьем за наш город, за тот самый горбатый, синий город нашей юности!

- За него - всегда! - пробормотал я и опрокинул стаканчик. Почему же Нина сразу мне не сказала, что следом летит Кирилл? Потому и не сказала. - Так они и жили. Дом продали, ворота купили...

- Ты до сих пор выражаешься туманно, Алик? - спросил Кирилл. - Мы-то физики, мы любим речь четкую.

- Согласен. Да еще дикция у тебя стала блеск, Киря.

- Уроки жизни.

- Это славно, когда дикция, - продолжил я, уже сердясь на Димку - почему он молчит. Надо раздавить этого Кирюху блеском слога, эрудиции, желчью иронии, которой он никогда не понимал. - Лучше дикция - больше юрисдикция. Сейчас же другая публика. На дурачка уже нельзя. Помнишь? - И я, малодушный, снова ушел в сторону, чтобы не оказаться хамом в глазах Нины. - Наши вожди даже матом крыли, по-простому, по-рабочему!

- Ниночка, подай хлеба, - вздохнул Картохо, как бы прощая мне глупость и никчемность речей. - Жизнь пишется, к сожалению, набело... Хотя мы еще молоды. Сколько нам? - он спросил у Нины, как у секретарши.

- Вам еще, мальчики, нет двадцати семи, - старательно улыбалась Нина. -Лермонтовский возраст.

- Вот видите!

И тут негромко встрял в разговор Дима, нарочито позевывая:

- Под ним, видите ли, струя светлей лазури...

- Димка, ты чего?! - после паузы, удивленно, моргая, как дитя, прошептала Нина..

- Лермонтова цитирую. Вам не пора?

Картохо без обиды, терпеливо смотрел на Димку. Как отец на несмышленого сына.

- Я уйду, лишь выпив за ваш знаменитый город. Жаль, не сумею взглянуть на него... но читал, слышал... Голубой город сибирской молодежи. Светлоград?

- Светислав, - с укоризной уточнила Нина.

- Ах, да. Да-да! Еще лучше - Светислав!.. - Кирилл поднял стаканчик с коньяком на донышке. - За вашу славу, за ваш талант, за вашу удачу... за ваше будущее... за ваши дальнейшие поиски...

Димка, закаменев, смотрел в стол. А я, лихорадочно поглядывая на супругов, старался понять: "Знают они, что наш город накрылся? Что все обернулось конфузом, бедой, позором?.. Наверное, знают, вот и издеваются сейчас на пару над нами..."

Нина вытерла платочком глаза, она была счастлива - такая встреча!

"Нет, она не стала бы этого делать. Может, они и не слышала ничего о дальнейшей судьбе Светислава... у нас радио и телевидение громко говорят о новых открытиях, пусках, красных ленточках в дверях или воротах... а вот о страшной ошибке... о никчемной работе...о ненужном звоне колоколов в Москве... НИКОГДА!

Мы, помню, узнав про засекреченное решение правительства, тогда снова запили - но запили горестно... Шептунов выл как мальчишка... Миша побрел босой по осенней реке вниз по течению - поплакаться к другу охотнику... Конюх Петя ушел с лошадьми в Чикар... А про нас будто забыли, и только в самую зиму вертолетчики окончательно вывезли в Северск. А там наша агония продолжалась с новой силой...

В камералку пришел, сутулясь, прилетевший из областного города начальник экспедиции. Афиногенов был страшен, сутул, как будто ему нож воткнули в живот. Он из дверей захрипел мне:

- Это с тебя, сучонок, началось? Это ты написал свою сраную заметку! Ты зачем, ее, сучонок, написал? Кто тебя просил?.. Ну, этот вечно пьяный "правдист"... ладно, он фуфло... а ты куда торопился?!

Шептунов неуверенно стал защищать меня.

Я выскочил из помещения на улицу и, помню, чуть не упал. Снег лежал уже плотно, по улице проехали трактора и машины, и снежный покров спрессовался, блестел, как белая кость, скользил по унтами. Две женщины в пестрых шубках смотрели на меня и ухмылялись. Но чем я виноват? Чем? Я что, сам что-то поимел с этой незаслуженной славы? Мне даже гонорара из "молодежки" не прислали...

Я покружил вокруг камералки, утирая сопли и слезы, и вернулся.

Иван Прохорович полулежал на столе, раскинув далеко ноги и опустив лошадиную голову. Молчал. А Шептунов ему наговаривал:

- Ну что теперь стенать? Мы ведь не просили, чтобы быстрее... это Москва...

- Москва, - кивал Афиногенов. - Им-то что, они забудут... а вот наш народ...

- И наш народ забудет, Иван Прохорович... мало ли таких месторождений.... я слышал - открывали жильное золото на Севере... народу нагнали, техники... а получилось пшик.

- Но город, бля, не строили! И песен не писали!

- Но поселок-то построили. Я даже название помню: Красный камень...

Афиногенов молчал, исподлобья зло глядя на меня.

- Ты газеты читаешь?

- Нет.

-Там много про тебя, Алик.

- А про Федора Иваныча нет? - накаляясь, крикнул я. - А про Суслова? А про георазвелку? Про их приборы?..

- Ну, ладно, ладно... - уже более миролюбиво забормотал начальник экспедиции. - Я, брат, в зоне сидел... когда тебя еще на свете не было... сидел ни за что, но даже тогда не испытывал такого позора... - Он вздохнул со всхлипом. - А Федор помер... мудак он был, всю жизнь рвался к новостям... построят дом - он пишет уже про улицу... найдут грамм золота - пишет про тонну... романтик! А то, что народ весь в жопе живет...

И вдруг загремев каблуками по полу, он поднялся во весь рост и, ощерясь, начал хриплым голосом читать Маяковского:

- Уважаемые товарищи потомки...
Р-роясь в сегодняшнем окаменевшем говне,
Наших дней вспоминая потемки,
Вы, возможно, вспомните и обо мне...

Никто не вспомнит, - вдруг заключил он, снова садясь враскаряку. - Никто не скажет спасибо. Ладно! Тебя надо куда-нибудь спрятать.

И Афиногенов предложил мне пойти работать в горный институт, на кафедру минералогии.

- Будешь под рукой. Может, еще что-нибудь откроем. Или закроем, - усмехнулся он стальными зубами...

... - Ну мальчики, чего же вы молчите? - пропела Нина. - Хотите, потанцую с вами? Здесь нет музыки?

С соседнего стола скрипучий или даже скоргочущий голос низкорослого угрюмого мужичка возвестил:

- Музыка тут только на кладбище... пойдем?

Нина словно пропустила мимо чужие слова, мужественно улыбалась.

Картохо, заглядывая в лица нам с Димкой, вдруг сказал:

- Я понимаю... я в университете казался смешным... Но я всегда-да старался быть принципиальным.

- Конечно, - согласился я. Дима чертил что-то ногтем на клеенке. Как бы спохватившись, кивнул.

- Ой, мальчики, я так часто вспоминаю наше общежитие. Это у тебя, Димочка, висела афиша "Русский силач Иван Безземельный" зубами поднимает десять пудов"? А Киря, между прочим, гирей крестится.

- Это ерунда, - буркнул Картохо. - Есть вещи посерьезнее. Вот мы сейчас полетим, а там жалоба с лесозаготовительного пункта, который помогает газовикам со строительством... - Он достал блокнот из кармана, нашел страничку. - Вот. У них четыре трелевочных трактора, два тягача ка-семьсот, лесоукладчик ка-эм два "а", две лебедки тэ-эл четыре, два ЗИЛа-сто пятьдесят семь... а бензину нет... нормы завышены... нынче пятьдесят градусов мороза, хиус, так, да? Хиус? Уже шестеро обморозились... в клубе выбиты окна, кино раз в неделю, обычно по нескольку раз одно и то же, например, "Чинганчук - большой змей", жена начальника ЛЭП принята на работу как диспетчер, в то время как обе машины обычно стоят, жена мастера оформлена на работу как библиотекарь, хотя никакой библиотеки не было и нет... Тридцать подписей! Рабочие просят принять меры. Да, хлеб бывает не всегда, масло тоже... - Он аккуратно закрыл блокнот, сунул в карман и заключил. - Придется и этим заняться.

- А кто ты такой? - неожиданно вырвалось у Дмитрия. Он покраснел от своей выходки и поправился. - Сейчас ты кто?

- Я? В министерстве, - отвечал Кирилл. - Нина не говорила?

- В министерстве? В Казани?

- Почему? В Москве, в общесоюзном.

- Ого, - нарочито зевая, отозвался Дима и снова замолчал. - Москва, как много в этом звуке, особенно когда есть брюки...

- Фу!.. - продолжала улыбаться Нина. - Мальчики! Вы нарочно?! Вы ведь не такие!

- Конечно, - согласился я, вспомнив почему-то Афиногенова и стихи Маяковского. - Я, может быть, нарочно в людском месиве лицом никого не новей. Я, может быть, самый красивый из всех твоих сыновей.

Дима резко поднял длинную руку выше головы и выстрелил к небу указательный палец.

- Именно! - и призвал этим вслушаться в истинность высказанных мною слов.

Мы помолчали. Нина снова замурлыкала:

- Куда же вы дальше, мальчики? Вас с вашей славой куда угодно возьмут. Алик, я знаю, писать собрался... и правильно, в нем всегда был некий магнетизм... усики как у Лермонтова... а ты, Дима?

- Я?! А куда податься физику? В какую-нибудь маленькую темную лабораторию.

- А что?! Правильно! - понял его по своему Картохо и даже посветлел. - В оборонку-ронку!... Вот где порядок! А тут?! Никаких стимулов. Ну зачем рабочему делать тысячу гаек, если можно девятьсот? А если добавлять за каждую гайку деньгами, мы развратим народ... будет новый нэп... а с ним и развал нравственности. Нужно военизировать предприятия. И закрыть говорильню.

- Верно, - совершенно не показывая на лице иронию, согласился с ним Димка.

- А от кого зависит все? - лучась радостью общения, спросила Нина.

- Да, - ответил Кирилл.

- Что он сказал? - Дима смотрел на Нину как на переводчицу при иностранце.

- Это у него привычка, - пояснил я, и Нина снова заулыбалась. - Зависит от всех, верно, Кирилл? Все мы желаем счастья Родине.

- Правильно, - с легким удивлением согласился Картохо, оглядывая нас. И все же видимо тень сомнения в нашей искренности оставалась. - Да, Дима, скажи... правильно я сделал или нет: сунул монетку в автомат... ну, в эту камеру хранения... а уж потом набрал цифры... или надо было наоборот? Там что-то зазвенело. Ты, наверное, лучше разбираешься в автоматах разных систем?

"Он что, на прощание решил шута из себя покорчить? - подумал я. - Мол, считайте меня дурачком... давайте, давайте..." И поскольку подступал час нам прощаться, а встретимся ли еще, я решил поднять в его глазах неудачника Димку:

- Ты знаешь, Кирилл... была у нас недавно беда... короче, Дима слетел в глубочайший шурф.

- Не надо! - надменно оборвал меня Дима. - Я вас не просил!

- Да подожди!.. - Теперь уже я кричал на него. - Беспамятство... Сотрясение мозга... Мы его вертолетом в Чикар... он очнулся в больнице, первой мыслью было: сможет ли работать аппаратом... - Я постукал пальцем по лбу.

- Скучно, - багровея, пробормотал Дима. - Бисер. - И допил свой стакан.

- А у медсестры Кати... Кати, да?.. Дочь поступала в институт... надо было задачи всякие решать. И по физике, и по математике... Так он, лежа на спине, в уме все их решил с первой до последней страницы. Это чтобы только проверить себя. Потом попросил найти ему где-нибудь задачник по квантовой механике и тоже...

- Семь задач не получилось, - сквозь зубы сказал Дима, вспыхивая и бледнея. - Хватит. Скучно.

- Да погоди ты! Это же наши друзья! Он, между прочим, тоже с красным дипломом закончил... Так вот, от скуки запросил всякие ваши книги: "Квантовую механику", "Электродинамику", "Статфизику", три тома "Матанализа" Фихтенгольца, да?.. - Я теперь тоже картинно загибал пальцы на руке. - Справочники Бронштейна, Выгодского, "Петрографию осадочных пород", это уже наша литература... И все проштудировал за десять дней!

- Да не проштудировал! Перелистал, вспомнил...

- И только когда убедился, что мозги живые, сбежал из больницы... Он гений!

- Да, - выдохнула восхищенно Нина. - А, Кирилл?

- Да, да-да! Молодец! - Картохо привстал и протянул руку, но поскольку Дима не протянул своей, сделал вид, что хотел переставить бутылку минеральной. - Молодец! Я уеду довольный, что наши на всех фронтах хороши. Нам есть в чем посоревноваться. - Он с важным видом откланялся.

- Стой! - прорычал Дима. - Сядь!

- Что?! - Картохо заплескал ресницами, точно как и Нина. Но сел. - Что ты хочешь-очешь?..

- Что, Димочка? - Нина зазывно-лузечарно улыбалась Диме.

- Хочу, чтобы ваше торжество было полным" Я всю жизнь жил по правде. Так вот, никакой славы мы тут с Аликом не заработали. Все оказалось туфтой... знаешь слово туфта?!

- Может не надо?.. - простонал я. Вот это уж он зря.

- Им - надо! - И Дима, холодно уставясь на Нину (почему на нее), на ее крутую грудь, коротко и в хлестких фразах рассказал о том, что знаменитый город Светислав, о котором слагали песни в СССР, оказался никому не нужен, что начальство своим желанием сделать подарок к съезду поторопило всю геологию, а у геологов не нашлось смелости сказать: дайте время, надо тщательно проверить... мы тоже радовались, надеясь на авось.. а вдруг правда месторождение достаточно серьезное... а оказалось - так, следы... во всяком случае, строить рудник нет смысла... - И оказалась наша слава позором, Киря! Радуйся, товарищ!

Наступило молчание. Кирилл моргал как от пощечины. Он с грохотом, вместе со стулом, отодвинулся от стола.

- Что, Киря?.. - шепотом испуганно спросила Нина. - Тебе плохо?

Кирилл тер сердце.

- Что, Киря?!

- Почему... - тихо пробормотал Кирилл. -... почему вы подумали, что мне будет приятно узнать о вашем горе? Почему вы подумали, что я могу осудить вас?.. - Он протянул дрожащую руку, налил себе полстакана коньяку и выпил. - Напрасно. Напрасно. Но я хочу сказать... хочу сказать... вы все равно сделали много для нашей молодежи... Вся страна пела песни о Светиславе... говорила о вас... и если не у вас, то в другом месте, в другом краю получилось... В конце концов не обо всех неудачах надо говорить... людям нужен-ужен пример...

- Да ну тебя! - Дима вскочил и выбежал вон.

- Димочка! - Воскликнула Нина. - Куда ты? Мы же тебя поняли!

Димы в кафе уже не было. Кирилл и Нина переглянулись, поднялись и пошли к двери - неужели хотят нагнать? А мне нужно было еще расчитаться. Хватит ли? Но я никогда не попрошу у Картохов денег.

Официантка уже стояла рядом, угрюмо глядя на меня.

Я ей отдал все деньги, какие у меня были, и снял с руки электронные часы - они только что вошли в моду и что-то стоили.

- Хватит? - На обратную дорогу займу у Димы. А если у него нету, он займет для меня.

Выскочив на улицу, я уже не нашел нигде чету Картохо - мальчишки, которые кормили мороженой рыбой белых лаек, пропищали мне, что толстый дядя и толстая тетя уехали на машине "Волга" в сторону вертолетной площадки.

И правда, в эту минуту уже взлетел желтый вертолет и свистя лопастями, накренясь, помчался вдаль...

А где Дима? Я его тоже больше не видел. Если он сбежал от всех нас, значит, сбежал и от меня. Номер в гостинице, к моей радости, был Ниной оплачен, я попросил разрешения у дежурной (сказал, что потом заплачу) позвонить в областной город и попросил там одну знакомую даму выслать мне телеграфом до востребования денег на дорогу...




15. ОСТАЮТСЯ МУЖЧИНЫ. СОН

Постой! Не уходи!
Твои лобзанья жгучи.
Я лаской страстною еще не утомлен.
В ущельях гор -та-та та-та-та тучи.
Звездой та-та та-та не гаснул небосклон...
(Попытка вспомнить К.Бальмонта)


- Пойдем походим, - предложил я. - Чего дома сидеть?

Я дал ему старые лыжные ботинки с размолоченными носами - разные системы лыжных креплений сделали свое разрушительное дело. Шерстяные носки, желтоватые, грубые. И куртку из вечного брезента, с "молнией".

Сам прихватил нож и спички, надел фуфайку с завернутыми для коротких девичьих рук рукавами, поправил их как надо, по старой привычке на листе бумаги начертил две тропы, вокруг нарисовал елочки, подале, за кругляшками берез изобразил дымящий костер, подписался "Герцог Альба"и оставил на двери.

Блистающими этажами по наклонному лесу шли мартовские лужи, через одну белесые из-за льда, который весь не вытаял. Эта многоступенчатая вода неслышно перемещалась влево, к шоссе. Там, где оно пониже, рвалась мутным потоком, а кое-где на асфальте медленно шевелилась морщинистой пленкой, тонкой, почти незаметной - ее сдувало сильным ветром.

Мы брели с Димой в гору, вверх и вверх, подъем был пологим. Где-то позади остались бегущие, шумящие по воде со сниженной скоростью машины. А здесь воздух был чист, светел, и курильщик Дима закашлялся.

Снег сохранился дольше всего на тропинках, примятый лыжами и каблуками он сверкал. Мы брели, торопя весну, по обочинам, по мокрой прошлогодней листве. Кое-где, на бугорках, уже высохло, и брошенная спичка на наших глазах, съежившись, поднатужившись, зажгла грязнокоричневый лист.

- Ну и свет, - жмурился Дима.

Он сидел боком ко мне, протянув к огню узкие длинные пальцы, и при костре они казались вишневыми насквозь.

- Уходят дни и приходят дни, - сказал вдруг Димка, - вот мы сидим с тобой, усталые, но нам простится, что мы ничего не делаем - такой час нужен в жизни. Падает за сопками солнце, от земли поднимается темная синяя полоса, и в нее опускаются, как куклы на ниточке, деревья и люди, золотое с черным. А мы сидим и размышляем... одни... без женщин... Помнишь, ты мечтал, Ватсон?

По лесу уже текла ночь, сырой тонкий ветер скользнул за шиворот. Я ответил:

- Иногда хочется прийти в милицию и заявить: "Все, сдаюсь... виноват". Товарищ в синем спросит недоуменно: "Кого-нибудь убили?". Отвечу: "Нет". Спросит: "Подожгли?" "Нет". "Так что же?" Скажу: "Сам не знаю. Но - виноват". Может быть, я сам себя чуть не убил. Разве за это не нужно сажать?

Димка сделал вид, что рассмеялся, но смех его быстро погас, как и зубы его при свете костра - блеснули только на мгновение.

- А я говорю - одни мы, Альберт. Где наши любимые девы? Может, мы еще не встретили их? О, да, все они - неудавшиеся варианты богинь! Им дали вместо волшебного магнитика, который позволил бы парить, чрезмерно скучную штуку - аппендикс... Господи, и все равно... Была Варя, была Венера... да, была Неля... прости, старик. Все осталось по ту сторону Урала, по ту сторону Ура...

Мы вернулись среди ночи, продрогшие, тихие...

За три дня весна выгнала весь снег из леса. Парило так, что могло поднять человека, если вытянуть в стороны руки - ладонями вниз. Небо шалило синевой, но неожиданно наплывали тучи, и шел густой, неправдоподобный снег. Я вспоминал и не мог точно вспомнить стихи. Кажется, Бальмонта.

Постой! Не уходи. Твои лобзанья жгучи.

Я лаской нежною еще не утомлен...

- Ты помнишь, как правильно? - спрашивал у Димы. Дима пожимал плечами.

Старомодные по словарю, прекрасные стихи вдруг стали нравиться мне. Всю взрослую жизнь любивший только таких сложных поэтов, как Маяковский и Пастернак, никому не признался бы, что за строчки твержу сейчас. Никому, кроме Димы.

По мокрому шоссе с утра до вечера бегали марафонцы-студенты - парни и девушки в белых свитерах, в спортивных трико и обыкновенных мужских брюках. Особенно странно было ночью, когда не видать ни зги, услышать вдруг за спиной прерывистое дыхание. На тебя несется человек тридцать. Ты сторонишься и - только дуновение сырого ветра весны, бряк спичечного коробка, глухой стук обуви...

- Нынешняя мода, - деловито отметил Дима. - Никотинный и спиртозный век уходит. Мы должны уйти, как февральская революция со своими восторгами и шампанским...

- Мы чуть не сгубили себя, - согласился я.

- Мальчуганы растут сильные, рослые. Видел нынешних? Нам с ними еще говорить.

- А чтобы они поверили нам, мы должны быть сильными... Дыши, Дима, пусть весь яд уйдет из твоих легких!

"Постой, не уходи. Твои лобзанья жгучи..."

Мы брели, топча мягкий, только что явившийся снег, он не скрипел, он тихо сминался, и у меня заболели лобные доли - он был такой белый. Мы наткнулись на поваленную еще зимой сосну, возле нее валялись изогнутые медные сучья, как обломки духового оркестра. Дима поднял один длинный сук, приложил к губам, как саксофон, задумался надолго. Я убрел дальше. Но тут снова повалил снег, резко потемнело, и я крикнул:

- Ты где?! - Димка появился из снежного бурана, огромный, как корабль или дом...

А чем была занята моя голова? Я сочинял очерк, где рассказывал о нашем поражении. Честно, ярко, как может быть только в страшном сне. Только напечатают ли? А все равно - я должен написать. Дима отнесся к моей затее безразлично. Но и не возражал: если мне не дает покоя боль, надо выкричать.

- Это называется сублимация... - пояснил он. - Элеметарно, Ватсон.

И снова подсохли поляны в лесу, посветлели прошлогодние листья. Ветер даже стал гонять их, изогнутые, пыльные, и начались мальчишеские забавы на склонах - палы. Березняк казался пустым без подлеска, но скоро побежит по стволам голубенький сок и встанут таинственные травы... и повиснет в ночном небе цыганское солнце... как когда-то...

На месте бывших лыжных трасс остались лучинки с бумажками, обозначавшими лыжню, с бумажками выцветшими, чуть зелеными или чуть красными, с цифрами "5" и "10"...

Мы с Димой собирали их для вечернего огня - суше не было в округе ничего. Жарили над желтыми углями колбасу на прутиках и философствовали.

- И шел Поэт по земле, - мрачно бормотал я, вспомнив почему-то древнюю книгу, - читал стихи и увидел: загорелся терновник. Но оказалось - это просто брошенный костер. Но поэт в священном ужасе все равно заплакал. И плакали волы и ослы, и змеи...

Горели финиши, горели старты. Горели указатели поворотов и вилок. Сосновые палочки, щепа, дощечки - все исчезало в огне, и лес очищался для нового лета, для новой осени, для новой зимы с громогласными радио и многочисленными полотнами "Старт" и "Финиш". Земля подсыхала, на ней можно было уже полежать, если только не долго, потому что со временем локоть начинал зябнуть и ныть - из почвы лезла вверх черная, мертвая вода.

Но ее вновь загоняло в небытие красное солнышко. Ожидалось - через неделю появятся почки на березах. Их веточки неуловимо изменили свой цвет, стали медовыми, береста шелушилась вовсю, мальчишки уже пищали ею, перебегая от дерева к дереву, как разведчики. А те, что постарше, но еще тоже дремучие школьники, одни, без девчонок, маршировали по низине, звеня взрослой гитарой, бесшабашно крича любовные современные песенки - учились. Собирались они человек по восемь - десять.

А нас никто нигде не ждал. И Дима как-то у костра молвил:

- Уходят дни и приходят дни, и разбегаются способные кудрявые мальчики по концертным залам и цветущим бульварам, но остаются за своей работой мужчины... я ведь тоже все время... - и он постучал пальцем, как он обычно делал, по лбу. - Надо очень, очень серьезно думать, ибо жизнь одна, и пишется набело, как бумага в милиции.. так говаривал Афиногенов, а он знает...

Они все-таки появились - синие облака возле наших домов. Я приближался к ним и даже дышал ими - горькими, удивительно синими. Они пахли лыжной мазью, чистым снегом, они были синие и такие густые - можно заблудиться. Это уже взрослые люди жгли, собрав, прошлогоднюю листву...

Но что дальше-то будет? Проживу ли я еще сколько-нибудь, смогу ли имя свое и душу очистить? Или так и останусь сам в себе, как ракушка, никому не нужная? Скажу правду о себе, о нас с Димой, или доведется мне одними только хмельными воспоминаниями жить?..

Постой, не уходи...





Часть первая
НАШ ОДУВАНЧИК


1. ГОЛОСА В ЗВЕЗДНОМ НЕБЕ

"По небу полуночи ангел летел..."
М. Ю. Лермонтов

Ах, если бы он вправду летел, этот ангел, он бы услышал в минуту тишины без застольных песен и шелеста жестяных дубов все мысли и горестные восклицания героев нашей огромной правдивой истории...

Но поскольку по небу проносились, роняя искры, лишь каменнолобые спутники, иноземные и наши, нашпигованные электроникой, напоминающей спрессованное сено, то слышать они могли только переговоры по телефону, особенно четко - через мобильные трубки с антеннами:



- Ты когда домой придешь? Где бродишь?

- В лесу.

- И что там? Созрела малина?

- В каком-то смысле.

- Значит, у девиц легкого поведения?

- Судишь по себе?

- Не совестно? Удрал, как заяц. А у меня тут каждый день приходят, сидят эти типы... а за дверью охранник с чулком на морде.

- И зря. Ты к этому не имеешь никакого отношения.

- Красиво говоришь! Требуют отдать квартиру.

- Я у тебя не прописан.

- Но ты здесь живешь! Им этого достаточно. Подставил меня, как... ромашку быкам.

- Ты начинаешь острить, значит, не так все...

- Я от отчаяния, Альберт!

- Скажи им, я верну деньги. Я что-нибудь придумаю...

- Что ты придумаешь? Куда ты их дел? Если вложил их в бумаги, как семь лет назад, иди к тем, кому отдал... И я с тобой пойду.

- Я не вложил их в бумаги.

- Ни в один банк ты их не клал, они проверили. Алло?..

- Клал.

- Не клал. В городе семь банков...

- В нашем городе.

- Что ты хочешь сказать? В другом городе пристроил? Где тебя крутанули? Мне-то можешь сказать?

- Эти переговоры сканируются, Дина. Я сам позвоню.

- Алло? Алло?

- Ваш абонент не может быть подключен в настоящий момент...



- Наденька, солнышко мое городское, это я.

- Борщ стынет. Ты обещал в два.

- Наденька! Ты знала, за кого выходила. Немного задержусь...

- Какое-нибудь особенное дело?

- Крупное дело.

- Не опасное?

- Нет, конечно. Но из-за рубля я не стал бы лишать себя счастья отобедать с моим городским солнышком. Это в отличие от солнышка лесного, как у Визбора... Солнышком лесным ты будешь летом, когда мы поедем вместе с детьми отдыхать.

- Все-таки решил этого ворюгу защищать?

- Солнышко! Во-первых, он не ворюга. А во-вторых... адвокат - как врач, есть клятва если не Гиппократа - помогать всем, то Гип-гип-ура-демократа... Ха-ха-ха!

- Он мне не понравился, Стасик.

- Ты его не видела.

- Ты мне рассказывал.

- Я мог случайно не так слова соединить, как бывший премьер-министр Мырдин. Ха-ха-ха!

- Когда ты так смеешься, ты неуверен.

- Я тебе обещаю, он все равно сядет... Ему светит сто пятая, она же сто вторая по старому кодексу... вплоть до пожизненного... Но для меня эта катавасия - как для кота Васи - еще одна возможность перед всей Москвой отточить мастерство... Тебе же нравится мое точеное мастерство?

- Хулиган!.. Сейчас переговоры подслушиваются. Скорей заканчивай, приезжай.

- В темпе аллегро! Я тебя, мое солнышко, целую в солнечное сплетение... Алло? Алло?

- Ваш абонент не может быть подключен в настоящий момент...



- Иван! Это ты?

- Да.

- Вы что там, забаррикадировались? Вас уже показали по телеку... оба реактора... шахту... народ напугали... Говорят, замминистра обещает прилететь...

- Он денег в чемодане не привезет.

- Но все-таки, Иван! Не надо больше стращать. Мне звонят.

- Не я один решаю.

- Но ты же главный инженер второго блока, ты умный.

- Наш ум никому не нужен. Гору решено закрыть, даже Америка об этом говорит.

- Я знаю. Но они новую работу предложат.

-Американцы?

- Зачем так шутишь? Москва. Что-то по кристаллам или волоконной оптике.

- Вилами по небу.

- Иван! Слышишь? У меня одна просьба - только не пей.

- Хочешь сказать: что-нибудь не то нажму?

- Да нет. Если что, на тебя все шишки полетят.

- Ну, если уж ты намекаешь на "если что", не шишки полетят, а двенадцатиэтажные дома, мосты и прочее...

- Прекрати эти шутки. Когда будешь?

- Ты же говоришь, прилетит из Минатома этот бегемот... поговорим.

- Ах, Иван!

- Что?!

- А ты сейчас точно... в реакторном зале?

- Что хочешь сказать? Любовь Булатовна! Смешно!

- Алло? Иван?

- Ваш абонент не может быть подключен в настоящее время.



- Алло?! Галим Гаврилович, я из деревни, по междугородней... мне тут помогли... это ничего?

- Здравствуйте, Вера, я рад, рад. Нет, рядом никого нет.

- А где вы сейчас?

- На работе, на заводе. А у вас отпуск когда заканчивается?

- Мы скоро с мамой приедем.

- Я очень, очень рад. Я три письма написал, встретимся - я вам прочту.

- Я тоже рада. Я почему звоню... я не смогу быть на заводском вечере в субботу. Мы только в понедельник приедем.

- Жаль, но что делать. Я тогда тоже не пойду на вечер.

- Почему? Вы там обязаны быть.

- А зачем я туда один пойду?

- Вы правда не пойдете? А что скажут в месткоме?

- Я скажу, что заболел. Правда, когда я вас не вижу несколько дней, у меня болит грудная клетка.

- Вы не простудились?

- Нет, правда же, Вера.

- Мне это очень приятно.

- Что? Алло? Алло?..

- Время вашего абонента истекло.



А если бы все же летел полуночный ангел, то услышал бы он голоса двух стариков, ее и его:

- Мой милый, ты теперь нигде... как свет мерцающий в воде... в дожде и в молниях зеленых... во всех на свете угольках... во всех во мраке уголках... во снах кричащих, раскаленных...

- Нас разделили сотни рек... нас разлучили, но вовек надежды нечестивых зыбки... Хоть сотни звезд мне шлют привет, но веришь ли - мне ярче свет твоей измученной улыбки.

- Но мне бы легче быть с тобой, и над твоею головой петь песни юности волшебной. И сверху на детей смотреть, и вместе - больше не стареть, ведь там не нужен ключ целебный...

- Не торопись уйти с земли в пространства вечные мои, пусть нож и пуля мчатся мимо... Чтоб Бог к тебе был не суров, я на себя принять готов грехи всего земного мира...

- Ты не был грешным никогда, как не грешна вовек звезда, хотя и видит ночью много...

- Но я прошу меня простить - разлуку все-таки продлить... будь там, у милого порога...




2. МАТЬ И ДОЧЬ

Мать отметила свой восьмидесятый день рождения с гордой улыбкой - вот, держусь! - но в единый час сломалась.

Весь август, ржаной и жаркий, пока дети гостили, старуха вышагивала перед ними высокая, уверенная, грудь вперед, выходила на улицу в туфлях. Дети говорили: какой молодец наша мама! И вдруг ее будто в колесо завернуло... И все из-за деревенской дуры Анны Сараевой - эти Сараевы всю жизнь рядом, слева.

Огромная сутулая Анна, вечно беременная до пятидесяти лет, пробурчала матери возле ворот, когда та вышла провожать прилетевших издалека гостей:

- Еще жива? Твои подружки вон уж где заседают, Марфа! - и, щеря желтые зубы, кивнула в сторону околицы, где под тополями и осинами торчали кресты и полумесяцы, разделенные гнилым штакетником. Она не злая, эта Анна, но всегда так шутит. И мать знала, что она всегда так шутит, но неприятные слова Анны, да еще брошенные при детях, которые как раз садились в колхозный "уазик" (местный председатель помог с транспортом бывшей учительнице), эти слова, можно сказать, ее убили.

- Как она могла? - зарыдала мать, проводив дорогих гостей и войдя в темный со света дом под руку с младшей дочерью, у которой в городе провела две последних зимы и нынче собиралась уехать. - Как она могла такое сказать?.. Разве же я виновата, что еще не умерла? И разве для себя я жила все годы?

- Мама, успокойся... - шептала ей Вера, оглядываясь. - У нее немного не хватает...

- У них всегда не хватало, - шмыгала носом мать, все сильнее и сильнее оседая на руку дочери, словно ей перебили ноги. - Но разве я не помогала им? И солью, и спичками... Если бы ее мать, Шаргия, поднялась из могилы, она бы меня защитила. Но ее мать старше меня, и я не виновата нисколько...

И следующие несколько дней, собирая банки с вареньем, свертывая постели, которые они на зиму здесь не оставят, мать продолжала стенать.

- Погоди, - она останавливалась и мучительно закатывала глаза. - Что она еще сказала? "Ты, наверно, жень-шень пьешь... вот уедешь - залезу, найду и тоже буду молодой." Она залезет! - восклицала мать. - Помнишь, ее старший сын... до сих пор в тюрьме.

И мать пошла по дому, решив забрать с собой все дорогое, что могло представить интерес для воров. Впрочем, особо дорого-то ничего и не было - разве что в шкафу громоздкая черная шуба, пахнущая нафталином, покойный муж купил к шестидесятилетию жены... Марфа надевала ее, может, всего пару раз - очень, очень тяжела шуба... если бы в молодости... Так как быть, увезти шубу?

- Да не залезет никто! - говорила Вера. - А если и залезут, не смогут продать - все знают: у тебя у одной такая большая шуба.

- А зеркало?.. - Старуха постояла перед подвешенным в наклон зеркалом, достала из-за за него письма и открытки от детей, потом комически - для дочери - шлепнув себя ладошкой по лбу, вытащила из комода два распухших альбома с фотографиями. - Ни в коем случае, товарищи, не оставим... Чтобы ничьи черные руки не замарали!

И уже хотела выйти из избы, да остановилась - в углу, за печкой, в ржавой тени, на гвозде висела старая полевая сумка покойного мужа, он с ней обычно ходил на рыбалку. Марфа, помнится, брезговала брать ее в руки - кожаная сумка пахла дождевыми червями, рыбьей слизью. Все эти годы Марфа время от времени обтирала ее сверху влажной тряпкой, но только сегодня, вынув язычок хлястика из петельки и откинув крышку, заглянула вовнутрь.

Она увидела мотки рыболовной лески, толстую мятую тетрадь в коричневой клеенчатой обложке - сюда муж записывал, какая когда стояла погода и что клевало в тот день, и еще свернутые в рулон желтые, ветхие бумаги, обмотанные медной проволочкой. Поверху написано химическим карандашом: "Прочесть в 2000 году. Булат Фатов".

Милый Булатик! Скоро он, скоро, этот пугавший издали год... да только тебя уж нет давно... Все веселился и гадал, сколько у нас народится к двухтысячному году внуков и правнуков. Внуки, вернее, внучки есть... а вот правнуков - увы!

Наверное, здесь он понаписал потомкам своим вопросы, какие очень любил задавать: "Что означает по латыни: Sumsum corda!" (Перевод: "Да стремятся ввысь сердца!") или: "Почему мудрый Демокрит покончил сам с собой? А мог бы еще жить да жить..."

Марфа решила оставить неподъемную шубу, но забрала в город сумку мужа, потому что исходивший от нее запах высохших дождевых червей и рыбьей слизи показался ей теперь необыкновенно волшебным. Но, конечно, эта сумка лишь добавила ей слез.

- Как могла Анна Сараева так говорить?.. Мой муж раньше их отца умер, потому что был совестью школы!.. - Марфа очень любила слово "совесть". - Совестью нашей деревни и всего района!.. Работал не покладая рук! - И уже приехав с дочерью в город на автобусе (дочь тащила огромный рюкзак, старуха - тяжелую сумку), добираясь на трамвае, а затем отпирая казенную однокомнатную квартиру, мать продолжала лепетать тоненьким голоском. - А их отец Максум сто раз умирал от водки... я носила молоко, чтобы отпоить его...

- Мамочка, да успокойся... Она просто завидует. К тебе все дети приезжали, а к ней ни один. Где-то пьянствуют, а твои непьющие.

- Да, да, товарищи, это правда, - трясла мать седой, как капуста, головой и снова лила слезы, глядя, как за окном моросит лиловый сентябрьский дождь. - Это истинная правда. Разве я виновата, что долго живу? Валлахи!

- Да не долго ты живешь! Вон в Америке - в девяносто лет ездят по миру туристами, смотрят вулканы и водопады.

- Я ни одного водопада в жизни не видела... - согласно вздохнула мать. - Только на мельнице... А вулкана совсем не видела.

- Мы привыкли, что у нас всего ничего живут...

- Да, да... папа-то ваш сколько... шестьдесят шесть! Это выходит, сколько я уже без него? Четырнадцать лет? - И она снова уливалась слезами, почему-то взяв в руку недовязанный шерстяной носок. - Четырнадцать лет! Две семилетки!.. - Мать к старости стала заговариваться, в ее речи вдруг проскакивали полузабытые странные слова. - Или почти три пятилетки. Почему, товарищи?!

Она могла вдруг обратиться за разъяснением к правительству в телевизоре. Или к строкам Корана, вышитым зеленой ниткой на полотенце, которое висит над дверью в кухню. Или к русской иконе, поставленной Верочкой в углу, к угрюмому Николаю Чудотворцу, который с особой внимательностью смотрит на старуху. Наверное, недоумевает, как это он попал к татарам. Мать отводит глаза, хотя ей всегда было ясно - это всего лишь разрисованная доска, символ, и никакого Н. Чудотворца, наверное, и не было на свете. Но почему-то покойный муж, заслуженный учитель РСФСР, уважал именно этого святого, и Верочка сохранила.

Кстати, мать могла сегодня и мужа как бы между делом спросить: "Почему меняются цены, как думаешь? Товары только хуже, а цены больше?.." Или у самой себя в зеркале:

- Что, старуха? Хочешь есть? Сейчас будешь ам-ам, дура старая, балда беззубая.

Впрочем, к детям она всегда была нежна, никогда не позволяла уничижительных слов. Когда приехали, обнимала то одного, то другого своего великовозрастного ребеночка, и удивленно восклицала:

- Цветочек мой! Ангел! Такие все большие!.. А я же помню, родились - были будто котятки. - И показывала руками. - Вот такие.

- Мама, мы же выросли, - как бы всерьез объяснялась старшая дочь Любовь, маленькая, седенькая, но с румяным личиком. - У меня у самой вот - Мила выше меня.

И приехавшая Мила, единственное чадо Любови, привставая из-за стола, смешливо кивала.

- Да, да!.. - радостно ужасалась мать. - А это вообще выше моего понятия! Ну, вы, - это трем дочерям и сыну Альберту, - вы, ладно, отделились от меня... как малина разлезается по огороду... а ваши дети - от вас... Но почему моя любимая внучка?.. - Старуха обращалась к Миле. - Почему ты никого не родишь? Твой муж не желает?

Мила смеялась, краснела.

- Ему некогда. Он на Байконуре.

- Ракеты запускает, ракеты в небо запускает, - двусмысленно бормотал младшенький в семье Альберт, до сих пор у него скороговорка.

И снова все как бы катились со смеху. Наконец, в кои веки собрались они здесь - и Надя, красавица с золотыми волосами, вечная разведенка, на этот раз опять вышла замуж, но оставила нового спутника жизни в Москве - он москвич... адвокат... фамилия какая-то странная - Шуллер... и Альбертик с Урала, из бывшего Свердловска, к великой горечи матери - тоже один, без жены, хотя и недавно женился, наконец... и Люба с мужем Иваном из сибирского закрытого города... И Верочка, поистине верная младшенькая дочь, которая, слава богу, тут, рядом, в химическом городе обитает, на заводе работает врачом.

Много лет уже дети не приезжали вместе - только, помнится, на похороны отца, действительно - четырнадцать лет назад... и вот уважили, на восьмидесятилетие. Да ведь и понятно - билеты стали дороги, и жизнь тяжела, и отпуска не совпадают. А тут явились... Мать с детьми ходила все три дня по селу - то в магазин, то на кладбище, где спит папа, то к речке, к старым ветлам, шумящим вывернутой, сверкающей как слезы листвой. Мать неестественно громко смеялась, чтобы люди видели - вот, дети ее слетелись в деревенский отчий дом, они с ней, не забывают. И новое платье бордовое надевала, и новые платки меняла раза три.

И надо же было пошутить так нехорошо Анне Сараевой. Обидно - до сердечной, с искорками в груди, боли. Ах, зачем она так пошутила?..

Через несколько дней под дождем на остановке, дожидаясь коммунального бесплатного для пенсионерки автобуса, мать простудилась и слегла. И долго болела - до самых ноябрьских выходных. Конечно, и она, и дочь как бы забыли про дурацкие слова соседки Анны Сараевой, но вот так и покатилось с того августовского дня - словно некая порча попала в кровь старой женщины.

Правда, под Новый год она снова повеселела. И хотя нынче в ларьках завались всяких блестящих новогодних игрушек и лент, села с дочерью лицом к лицу, как некогда, в годы детства Веры, клеить из раскрашенной бумаги кольца и конфеты. Потом признала, что теперь они не выглядят красиво, как раньше... лучше купить магазинные. И купили зеркальные три шара, и повесили на еловую ветку.

Мать была благодушна, с шумом, преувеличенно нюхала хвою, напевала, да вот беда - в самую ночь, идя со свечой на кухню (электричество Вера выключила для красоты), споткнулась об табуретку, упала и расшибла себе бок.

И снова старуха лежала дома, никак не соглашаясь пойти в больницу, хотя Вера договорилась бы, чтобы лечили без денег и хорошо смотрели. И однажды взгляд хромой Марфы упал на серую полевую сумку мужа, которая валялась теперь под телевизионной подставкой.

- Дай-ка мне, - попросила Марфа. Надела очки, открыла и стала осторожно разбирать предметы. - И пару пакетов из-под молока.

- Не маралась бы, мама, - взмолилась Вера. - Вдруг аллергия.

Поплавки, блесна и крючки, среди них самодельные, размером с согнутый палец, - в один пакет, нитки и пленки в другой. Полистала тетрадь с промокшими в свое время и криво усохшими страницами - ах, милый!.. сердце зашлось, когда увидела этот смешной, похожий на чертополох почерк:

"21 июля. Ветер, не клюет. Но попался жерех. Большой, дурачина! Вот Маря моя обрадуется!"

Марфа прослезилась: да, любила она жареную рыбу... Закрыла тетрадь и принялась за тяжелый бумажный рулон. В конце концов, уже 2000-й... Что он там понаписал? Послание в стихах к правнукам?

Медные тоненькие проволочки почернели, старуха подергала - проволочки распались полукольцами. И желтые листы бумаги сами развернулись, и внутри Марфа увидела маленький револьвер и темнокрасное удостоверение, размером чуть больше спичечного коробка. Сверху - звезда с серпом и молотом внутри, пониже буквы "НКО", а еще ниже тускло набито: "ГЛАВНОЕ УПРАВЛЕНИЕ КОНТРРАЗВЕДКИ "СМЕРШ". Оторопевшая старуха раскрыла корочки. Да, это его документ... Значит, и револьвер настоящий???

"№346... старший лейтенант Фатов Булат Ахметович состоит в должности оперуполномочен отд контрразведки "Смерш" 3СД. Нач. Управления контрразведки фронта полковник..." Фамилию не разобрать.

Господи, все-таки на войне он работал ТАМ?! ТАМ, ТАМ! Вот почему все ужасными шуточками отделывался: "Шпионов ловил, ползая, как змея в крапиве!.." Вот почему, бывало, получив какое-нибудь письмо от друзей по фронту, пил водку, один, ночью, он, непьющий, и скрежетал зубами во сне. А иной раз эту почту, не вскрывая и не читая, бросал в огонь, в печку... Мать судорожно оглянулась на дочь - та, к счастью, ушла на кухню.

"№БУ 346. ДЕЙСТВИТЕЛЬНО по 16 июня 1945 года..."И красная черта по диагонали...

Мать содрогнулась, словно пальцы ее коснулись чего-то страшного, а может, и заразного. Отшатнувшись, задержав дыхание, она завернула браунинг с удостоверением в шершавые листы, как было, сама тихо поднялась с постели, нашла на книжной полке зеленую клейкую ленту, обмотала грозный груз, еще и еще раз, словно в матрешку превратила, сунула в сумку, заперла хлястиком и только сейчас с сожалением подумала, почему не вынула и выкинула куда-нибудь подальше оружие. Потом сообразила, что, не дай бог, пистолет могли найти и воспользоваться какие-нибудь плохие люди. Пусть уж лучше тут лежит.

Вера выглянула из кухни и встревоженно смотрела на мать. Чего это она возится с грязной сумкой, да еще на белых простынях, она, вечная чистюля и брезгуша?!

- Сунь на место, - как можно более небрежно буркнула старуха и подала дочери сумку. - Это Алику, всякие крючки. Приедет же он еще когда-нибудь... - И старуха уткнулась лицом в подушку и неслышно плакала весь вечер...

Ночью Вера измерила ей давление - было за сто сорок, для нее очень высоко... Вера сделала матери укол, и старуха уснула.




3. НАДЕЖДА

Надя дала девочкам денег и выгнала в кино, сама едва успела навести макияж и продуманно переодеться, не переставая сердиться на мужа. Все-таки он решил взять на себя защиту богатого кавказца, и вот, сейчас, привезет, хочет устроить "смотрины". Конечно, хорошо, что он с ней советуется, но правильно ли, что тащит домой. И во-вторых, и даже во-первых, если враги этого кавказца не дремлют, то они теперь запомнят и квартиру адвоката. Прежнего-то адвоката, как поняла Надя, некие люди измолотили в подъезде собственного дома так, что тот неделю кровью харкал и оказался далее защищать Яхваева - кажется, такая у того бизнесмена фамилия. Яхваев... не дай бог, чечен. Но он - Михаил Михайлович... может быть, еврей, как и Станислав? Яхве - это их бог. Угрюмая, трагическая нация.

К счастью, муж - веселый еврей. И представляясь, всегда называет себя по фамилии:

- Шуллер! Уточняю не шулер, а Шуллер.

Надя успела пожарить картошки на растительном масле (очень любит Станислав), открыть баночку красной икры (лежала заветная зеленая баночка в холодильнике), нарезать сыру и холодной отварной свинины (сбегала вниз, купила в магазинчике " У Оли"), подготовила хлеба черного и белого, поставила баночку польского хрена и русской горчицы. Что еще? Водку и красное вино Станислав обещался по дорогу купить сам.

Но миновало семь вечера, а мужа с гостем все не было. Станислав Петрович - человек точный. Если сказал в шесть, то в шесть. Попали в пробку? Или, не дай бог, в аварию? В Москве это просто. Или тьфу-тьфу, не подверглись ли нападению со стороны врагов Яхваева? Но они наверняка едут в разных машинах, малодушно принялась успокаивать себя Надя, и если даже и напали на мерседес Яхваева (у него же, поди, мерседес?), то серенького "жигуленка" Станислава не тронут - откуда им знать, что он оказался связан с нефтяным магнатом? Да, у мужа профессия оказалась вовсе не такая мирная, как думала поначалу Наденька, когда этот плотный, но шустрый человек в коротковатом пиджаке, с белыми выпущенными манжетами, с ослепительной полуулыбкой ( (да, он улыбался именно полуулыбкой, как-то доверительно обнажая сбоку два-три белых красивых зуба) оторвал ее у бывшего мужа Наденьки Владимира.

Надя считала по невежеству своему, что адвокат - просто необходимое приложение к суду, некий довесок в свете защиты свободы личности, знак демократии, что он мало что решает, и вся планида адвоката заключается в том, чтобы он красиво поговорил на суде, бия на жалость, при этом вполне понимая, что преступника нужно посадить, есть за что. Но когда Станислав рассказал ей, какие немыслимые суды он выиграл (ну, три уж точно!), например, спас от смертной казни парня, на которого - на пьяного - его же дружки свалили убийство старика, у которого в карманах было-то всего рублей сорок. А поскольку парень ничего не помнил, и руки у него были в крови, и штаны, он сразу же признался милиции, что да, наверно, он. Но ни топора, ни ножа на месте преступления в сквере не осталось, и совершенно естественный вопрос адвоката: а где же орудие убийства? - поставил следствие в тупик. А вернее, следствие старалось об этом не думать. И напрасно. Если парень был пьян в стельку и, тем не менее, убил старика ножом или (как потом выяснилось тесаком), то не мог он его спрятать, он лежал, сам, как мертвый, рядом с стариком, когда на них наткнулись дети и вызвали милицию. После выступления Станислава Петровича на суде парень был оправдан, и мать его, придя домой к Станиславу и Наде с коробкой конфет и бутылкой азербайджанского коньяка (на большее у нее не было денег), слезами своими убедила: муж у Наденьки очень хороший, добрый, справедливый.

Но Станислав Петрович точно так же, найдя в другом следственном деле кучу мелких огрехов, скостил срок явному жулику. И этот жулик через своих друзей передал из тюрьмы Станиславу Петровичу слова благодарности, что, когда он выйдет, он его не забудет. Конечно, и гонорар ему заплатил через жену хороший.

Однако случай с избитым адвокатом Яхваева говорил о том, что непростые ныне готовились следственные материалы и непростые обсуждались события в судах, и не дай бог Станиславу перейти дорогу какой-нибудь криминальной шайке. И зря, зря он тащит этого подзащитного домой. Опасно. Из его торопливого, с шуточками рассказа она поняла главное: этот большой человек из мира нефти, один из десяти-двенадцати в России, возможно, повинен в том, что его конкурент (из "Славнефти или "Сибнефти", Надя точно не помнит), по фамилии Фиш или Фишман, пожелавший, опередив Яхваева, провернуть операцию с западными инвесторами, был взорван в своей машине прямо у Красной площади. Ну, не у самой, конечно, но рядом, на улице Никольская, в ста метрах. Грохнуло так, что с "Лубянки" прилетели чекисты и милицейские наряды с другой стороны. Но что найдешь? Горит машина. И в ней сгорел нефтемагнат.

А Яхваев в это время был на приеме в турецком посольстве. Где Никольская и где турецкое посольство? Да и вообще, если бы Яхваев захотел уничтожить соперника, разве он сам будет заниматься этим кровавым делом? Но служба безопасности сгоревшего конкурента уверяла, что у них есть запись переговоров по телефону Яхваева с неким человеком, и из этой записи следует, что Яхваев сказал: чем быстрее, тем лучше. За каждый сэкономленный час он платит сто тысяч долларов.

А также нашлись свидетели того, как на приеме в том же турецком посольстве месяцем раньше Яхваев плеснул шампанским в лицо сопернику и сказал: ты не мужчина. Наверное, они оба кавказцы. Зря Станислав связался с этим опасным человеком...

В дверь позвонили, Надя через силу улыбнулась и открыла.

Оказывается, они приехали втроем. Первым быстро вошел Станислав Петрович, бросил на пол кейс и картинно обернулся к порогу, поводя руками вправо-влево: мол, проходите. На пороге показался смуглый человек среднего роста, в шелковистой серой ветровке, без головного убора. Но под ветровкой между гладких, словно лакированных лацканов сверкал синий дорогой галстук с золотой скрепкой, ботиночки были плетеные, темновишневого цвета, наверное, итальянские. Это и был, видимо, Яхваев, явный кавказец, горбоносый, с толстенькими чувственными губами. В руках он держал букет фантастически-крупных желтых чайных роз. И неожиданно для Нади заговорил совершенно безукоризненно по-русски, более того, на весьма изысканный, ныне модный лад:

- Сударыня, позвольте разрешить мне, одному из смиренных прохожих в этом городе, ценителей таланта вашего мужа, вручить эти бедные в сравнении с нашими надеждами на лучшую жизнь в нашей стране цветы. - Он склонил голову и протянул букет в шуршащей прозрачной пленке.

Надя приняла цветы, отступила.

- Спасибо... спасибо...

Важный гость отступил в сторону, и на пороге возник, привычно пригнувшись, амбал под два метра росту со стеснительной улыбкой на круглом детском лице, явно наш, русский, с желтой челочкой на лбу, в кожаной куртке и джинсах, он внес большую хозяйственную сумку. Станислав Петрович, радостно обратясь к жене, сказал гостям (у него такая манера - может, здороваясь с одним человеком, говорить с другим):

- Константин Владимирович, проходите. Господа, это моя жена, Надежда Булатовна. А это мои коллеги... Михаил Михайлович, ну, ты поняла... и Константин Владимирович, тоже хороший человек.

Это было его излюбленное выражение - "хороший человек". Впрочем, оно мало что означало, это была любезность, не более.

- Я рада, - сказала Надя, против желания волнуясь и слегка покраснев, отчего стала моложе и красивее. - Пожалуйста, к столу... чем богаты... все так неожиданно...

- Это как раз хорошо, - серьезно отвечал Яхваев. - Хорошо, что неожиданно... хорошо, что вы Булатовна... мы даже в чем-то родня... я - Махмуд по школьным временам... Костя! - он чуть покосился. И спутник его тут же вжикнул "молнией" на сумке и стал подавать Станиславу Петровичу и хозяйке содержимое: в пакете - крупный, как маслины, дивный черный виноград, яркокрасные, словно раскрашенные яблоки, бутылки марочного коньяка и французского "бордо", шампанское "Массандра"...

- Мы тоже все на бегу... - пояснил Яхваев. - Будьте великодушны, разрешите добавить.

Что могла сказать Надежда? Мол, нет, нельзя... так много... и вообще?..

Когда мужчины помыли руки и сели за стол, Станислав Петрович встал и сверкнув интимной полуулубкой произнес:

- За справедливость.

- О да, да, - задумчиво кивнул главный гость. - Слишком много завистников и бездельников. Как думаешь, Костя?

- Точно так, Михаил Михайлович, - отвечал Константин. Он не пил, только ел понемножку виноград и хлеб. И от икры отказался. Наверное, стережется от холестерина.

Станислав что-то уже, видимо, рассказал гостям о своей жене, потому что Яхваев, обращаясь за столом к ней, поднимал тосты за маму Нади, Марфу Андреевну, за старшую дочку Татьяну, за младшую дочь Наташу, и ни разу не спутал имена. И при этом, деликатно положив себе на тарелку всего лишь пластик сыра, нарезанного хозяйкой, тоже ничего не пил и не ел, как будто приехал и привез эти яства только для ого, чтобы угостить Надю с мужем. В этом было бы что-то оскорбительное, если бы при этом он не начал вдруг говорить, и весьма красноречиво, о патриотизме, о славе России:

- Укорите меня, воля ваша, может быть, я даже смешон в своих наивных претензиях, но не кажется и вам, сударыня, что напрасно создатели современных телефильмов нагнетают такой мрак... Есть давно открытый психологический закон - как тебе внушат думать о себе, так и будешь жить. Никита Михалков прав - Америку из депрессии вытащило героическое американское кино. Более того, многие наши советские фильмы практически построены по тем же канонам - когда добро побеждает зло. И зря мы все наше прошлое зачеркнули, это я говорю, никогда не бывший в компартии, один из новых если не русских, то просто из новых буржуев России... Нация помешалась на выстрелах, бомбах, ядах, как будто нельзя просто жить - трудиться всласть, любить ближних своих... Конечно, все мы небезгрешны, ну так пойди и покайся в церкви или мечети, но зачем в приступе самоистязания или юродства вместе с собой уносить на тот свет кучу невинных людей?

Зачем он это здесь говорил? Наде трудно было за всеми словами увидеть что-то определенное, кроме желания гостя поразить ее своим достаточно книжным слогом при внешности сытого пирата. В иные мгновения, пока длился его монолог, у Нади создавалось впечатление, что вместо Яхваева за столом играет некий русский граммофон, и что он, Яхваев, при случае может заговорить и совсем иначе.

Один раз даже нечто подобное случилось, когда Константин уронил на пол нож и, поднимая его, пробормотал со свой детской обманчивой улыбкой:

- Мужчина придет... - на что, сверкнув на него агатовыми глазами, Яхваев буркнул:

- Зачем нам мужчины?.. Мы сами мужчины! - И снова, и вполне логично, в связи с этой небрежно брошенной фразой, правда, брошенной с неким кавказским нажимом на щипящие ("мущщины"), да и "мы" было сказано, как "ми", он заговорил о человеке, который есть истинный мужчина, то есть, в отличие от многих, всей душой своей расположен быть внимательным к чужим бедам, и при этом умеет держать слово. Нетрудно было понять сразу, не дожидаясь, когда будет назван герой тоста, что речь идет о Станиславе Петровиче.

- За тебя пью до дна! - сказал Яхваев и выпил рюмочку водки (он пил водку!) до дна, оставив, конечно, чуть-чуть (все-таки европейский человек). Интересно, кто он по национальности? Чечен? Абхазец? Дагестанец? Махмуд - это никак не грузин и не армянин. Это мусульманин. Зябко стало Наде.

Разговор шел к спаду, ибо опять же деликатно, как бы незаметно для хозяев, но все же заметно, пару раз гость посмотрел на часы. И поймав взгляд Нади, как бы и смутился:

- Извините, у вас так хорошо, заговорился... и немного опаздываю по своим делам. Ничего, подождут.

Но при этих словах Константин Владимирович уже поднялся во весь свой рост и, поблагодарив, вынул из сумки коробочку. И передал Яхваеву.

- Это вам, - возгласил Яхваев, также поднимаясь, - уважаемая Надежда Булатовна. Телефон "Билайн". У мужа вашего есть, но вы ведь тоже ходите по городу... вдруг захотите иной раз ему позвонить. Он уже подключен, за все заплачено...

- Ну что вы, - наконец, хоть как-то хотела бы Надя возразить в ответ на все эти подношения, но гость нахмурился.

- Не обижайте, такая мелочь...

И он что-то еще говорил Станиславу Петровичу возле дверей, негромко, но и уверенно, а Константин, вынув ключ от машины, нажал на кнопку. Увидев заинтересованный взгляд хозяйки, кивнул за окно:

- Завел мотор.

На что Яхваев тут же через плечо небрежно откликнулся:

- Да, надо будет и господину адвокату заменить... неудобно... известный человек...

- Нет-нет, - почему-то смутился Станислав Петрович. - Я привык. Привычка свыше нам дана. - И мелко засмеялся, все-таки раб рядом с господином. Покраснел, как вареная морковь перед Надей, но проводить гостей вышел.

Перед уходом нефтемагнат поцеловал пальчики хозяйке и, улыбаясь совершенно миролюбивой улыбкой, сказал, что непременно познакомит со своей женой. И кивнул на Станислава Петровича:

- Он прав, хорошие люди должны дружить.

- Это Толстой сказал, - поправил румянясь Станислав Петрович.

......................................................

Когда муж вернулся с улицы, Надя продолжала стоять с коробкой, в которой покоилась изящная трубочка с кнопками, куда красивее, чем у Станислава Петровича.

- Не сердись, - пробормотал, целуя жену, адвокат. - Еще ничего не решено. Я осваиваю дело.

- А зачем тогда? - она показала на подарок.

- Ну что мне делать? Он так напрашивался... Сказать: "Пошел вон?!" И что тут особенного... Водку, например, я купил.

- Правда? - строго спросила Надя. Хоть это его признание как-то мирило ее с чрезмерно роскошным обедом. С другой стороны, такая работа у адвоката, не только ведь помогать сирым и больным. Большим людям, попавшим в неприятную историю, должны также помогать адвокаты. Не Станислав, так какой-нибудь Резник. Но почему не Станислав? Деньги, честно заработанные, кому не нужны, - за девочек в спецшколе платить... массажисту, гинекологу, зубному...

- Дай-ка сюда, - Станислав, играя глазами, как мальчишка, вынул трубку и подал Наде. - А я уйду со своей в ванную. Поговорим? - И он убежал, хмыкая. И в руке у Нади замурлыкала трубка.

- Да? - отозвалась Надя.

- Еще раз благодарю за гостепериимство, - неожиданно услышала она голос Яхваева. - Если что будет нужно, звоните мне, буду рад. Моя визитная карточка на столе.

Надя склонилась над скатертью - точно. Полоска золотистого тонкого картона, написано: М. М. Яхъяев. Он не Яхваев, а Яхъяев! Точно кавказец.

И снова запела новенькая трубка.

- Алло?

- У тебя занято?! - удивленно смеялся в трубке счастливый муж. - Кому это ты звонила?

- Тебе, - озабоченно отвечала Надя. - Ладно, давай убирать со стола.

- Почему?! - выскочил из ванной муж. - Пообедаем сначала. Я голодный, как тигр.

По правде говоря, и Надя при гостях ничего не ела. Напряженно просидела все два часа рядом с чужими людьми. Зачем приезжали? Затем и приезжали. Чтоб помнили о них и думали.




4. ПИСЬМО ОТ СЫНА

Несколько дней Марфа тихо пролежала на кровати, пытаясь не думать о давнишней службе мужа и все-таки думая о ней.

Нет, нельзя сказать, что она никогда ничего не знала. Булат как-то обмолвился, уже после войны, работая вместе с нею в школе: "Пришлось и мне, золотая моя, судить людей..." И оскалился, как бы смеясь. "Но как же истина - не судите, и не судимы будете? Если я судил, значит, и меня судить будут?"

Надо бы отослать сыну весь этот сверток. Но нет, подобные документы по почте не пересылаются. Тем более - железный предмет... просветят рентгеном, увидят, придут на квартиру... Что скажешь? Надо Альберту написать, чтобы он приехал и прочел. А нужно ему это? Прочтет, сплюнет презрительно, забормочет: "Вот уж не думал, что наш папа замарал руки..."

Да послушай, Марфа, он тебе говорил это ужасное слово "Смерш"! Когда в сорок шестом вернулся, на вопрос исстрадавшейся жены, где был - за всю войну ни одного письма! - оглянулся на дверь, на окно и, скаля зубы, грозно прошептал:

- Слышала - есть такая организация "Смер-рть ш-шпионам"?! "Смер-рш-ш"?!

- Ой!.. - у нее упало сердце.

- Шучу! - и расхохотался. Его кудри весело торчали во все стороны, а нижние зубы, слегка расходящиеся, сияли как лучи восходящего солнца. Хорошо, что шутит. Но лучше бы не шутил такими вещами. - А что, я бы смог и там! Советский учитель разве плохой психолог?

Марфа вспомнила тот разговор с мужем и застонала. Нет, не скрыл он от нее, в первый же день дал понять, где служил, но только тут же пожалел ее, слова свои превратил в шутку.

- Что с тобой? - склонилась над старухой дочь. - Стонешь... Все из-за дурочки Анны?

Мать отрицательно покачала головой, потом, спохватившись, согласно качнула.

- Да, да. Помнишь, дочь, роман Жюль Верна про воздушный шар? Там балласт сбрасывали. Вот и я балласт. Всем уже мешаю. Пользы от меня ни тебе, ни папе, пока я тут. Нет-нет, не спорь. Я не какая-нибудь неграмотная бабка, я тоже учительницей работала, папа меня уважал. Как он говорил, часы изнашиваются, даже если экономить, на ночь останавливать... Но обиднее всего, что дети в наш отчий дом уже не вернутся. А мы с Булатом мечтали.

Вера молча сидела рядом. Летом при гостях мать несколько раз заводила осторожно разговор, не тянет ли их вернуться сюда, на родину, не хотели бы они на старости лет в школу сельскую пойти работать, где учил их отец и где учила она, их мать.

- Надо же возвращать долг, - говорила старуха, строго поднимая палец. - Надо возрождать нашу бедную Отчизну.

Дети кивали, ели, улыбались. С тем и уехали. Не получилось, не получилось у нее с ними всерьез поговорить. Да и не она ли сама от радости на шутки Альберта поддавалась, который изображал, как геологи, приседая, бегут сквозь тучу комарья и гнуса, размахивая руками и во всю куря, дымя? Не она ли с упоением слушала озорные байки из жизни ракетчиков, которыми была напичкана Надя, бывшая жена майора? "А теперь? Что теперь? Вряд ли уж увидимся живыми..."

- Конечно, не вернутся... нужны дрова... - вздохнула мать, сама от холода перебравшаяся уж на третью зиму в город к Верочке. - А ведь у нас пятистенник. Когда-то считался большой дом. Могли бы все поместиться, как раз три комнаты... даже четыре - я бы на кухне жила... - И поймав тусклый, убегающий взгляд дочери, картинно улыбнулась, как улыбается учительница, призывая к вниманию. - Не надо! И тебя не зову. Тебе надо замуж... ты еще найдешь свое счастье.

В который раз она говорила эти привычные слова, и все равно Вера не могла смолчать.

- Мама, ну кто меня в сорок лет возьмет?.. - захныкала она. - Смеешься?

Мать сдвинула брови - так, возможно, она хмурилась в школе, на уроках.

- Ты добрая, как Горбачев! - Она указала на дочь пальцем. - Ты умная, как математик Ковалевская! Благочестивая... - А про себя подумала: "Как бы помочь ей найти хорошего жениха? Высшее счастье - жить с детьми и с внуками..."

Ночью старуха молилась - не спалось, тело немело от тоски, как бы распадалось слоями, в голове пламенным вихрем крутились мысли. Как же, должно быть, Булат, бедненький, мучился? А ведь тоже - улыбаться умел, уводить в сторону. Иной раз покажет на стену, в угол - как бы там что-то ползет... у Марфы сердце падает! А он в хохот: "Это моя печаль уходит..." Да что мы все такие артисты?!

Не вытерпела, разбудила дочь, которая спала рядом на раскладном кресле:

- Верочка...а не потому наши беды, что не знаем кому молимся? Вот мы татары... хотя меня, сироту, как ты знаешь, крестили... а папа твой чистый татарин... у Надьки сейчас муж и вовсе, по моему, еврей... адвокат. У Любы Иван - физик. А ты в кого веруешь?

Вера зевнула, не ответила.

- Ты атеистка?! - как бы ужаснулась мать.

- Ну, была в комсомоле. Но ведь и ты была? Активисткой?

- Ну и что? - Мать сидела в постели, бледная, страшная, с распущенными по плечам белыми волосами. - Ну и что? Все равно молились. Во всяком случае, во время войны сам Сталин дал пример. Он вспомнил святых... - Помолчав, добавила. - Хотя ты права. Я вот этими руками, ломом долбила церковь вместе с учениками, когда там решили кинофикацию поставить, двери пробивали. Как мои руки не отсохли? - И она посмотрела на свои скрюченные пальцы.

Вера рассердилась. Она тоже села, озираясь на сумерки. Когда она сердилась, делалась похожа на отца - крупнозубая, яркоглазая.

- Мама, да у всей страны должны бы отсохнуть, да ничего!.. только крепче стали, видишь, все загребают себе?.. И вообще, Бог - выдумка слабых. Скажи, где он? - И точно, как отец, потыкала рукой над головой. - Там? Или там?

Мать укоризненно смотрела на дочь. И включив лампу в изголовье, достала с полки, где лежали любимые книги "Как закалялась сталь" и "Повесть о настоящем человеке", сложенную вчетверо бумажку. Этот Иван, толстый странный муж Любы в шутку, наверно, написал на листочке доказательство существования бога. Масса тела равна корню квадратному из единицы минус скорость тела, деленная на скорость света. Значит, если тело движется близко к скорости света, то масса тела исчезает. А если выше скорости света, то тело становится иррациональным. И все может случиться... чем не воскресший из ничего Христос?

Вера - дипломированный врач, физику понимает. Но, наверное, эта формула - лишь один из парадоксов науки, не более того? Вера встала, не поленилась, выщелкнула свет.

- Прекрати!.. спи!.. - прикрикнула она на мать.

И старуха послушно легла на бок, утихла, шмыгая носом.

Кажется, ночью спала. Но поднялась ни свет, ни заря, в сумерках, как раньше в деревне, когда надо было корову доить, печь затапливать.

- Я выздоровела, выздоровела... лежи... - Шаркая, пошла по квартире. Ее заносило. Забрела в ванную помыться, ударилась случайно рукой о полочку, сбросила на пол флакон старых духов. Духи разбились.. - Ой, это были мои любимые... "Москва".

Вера пролетела по квартире, подхватила старуху под локотки.

- Да там уже и капли не оставалось! Я же, мам, тебе купила на юбилей, французские.

- Ну!.. Как собачья бяка. А "Москва" была сладкая. - И мать, вывернувшись из объятий дочери, выйдя в комнату, снова ударилась - на этот раз коленкой об край неубранного еще с ночи раскладного узкого кресла, на котором спала Вера. - Зачем ты его тут оставила?!

- Сейчас, мама...

Мать стояла посреди квартиры, приставив палец ко лбу. Перед глазами сверкали красное удостоверение мужа и наган.

- Что же я хотела? Да, я хотела письмо написать. Альбертику.

- Напиши, мама. Он будет рад. И другим нашим напиши.

- Да, да. - Мать села к столу, осмотрела шариковую авторучку. Раскрыла школьную тетрадку, в которую время от времени, как и покойный муж, записывала, какая была температура в особо памятный для нее день или как изменились цены.

- Ты знаешь, кому я хочу написать? - вдруг решила она. - Анне Сараевой.

- Анне?! Зачем, мама?! Только не ругай ее... - взмолилась Вера. - Она тебе ответит как-нибудь не так - опять расстроишься!

Но мать уже молча выводила буквы. Заклеив сухим языком конверт, кусая губы, пояснила:

- Я только спросила у нее... не потому ли она так сказала мне, что когда еще была девчонкой, к нам в огород мак есть забежала, я ее по ногам крапивой хлестнула. Я ж не виновата, что зажилась на земле. А раз я быстро не умерла, и ты, Вера, будешь жить долго. Отнеси письмо. Нет, я сама. Ты не бросишь в ящик.

- Тебе нельзя сейчас на улицу... мороз...ветер...

-Тогда поклянись, что письмо сейчас же отнесешь и бросишь в ящик на углу.

- Клянусь.

- Чем клянешься? - Мать прищурилась, как когда-то в школе перед детьми.

- А чем ты хочешь? - Хмыкнула дочь.

- Ну, раз ты клянешься, ты же чем-то клянешься? - начала сердиться мать. - Поклянись памятью об отце. Я думаю, это для тебя дорого.

- Да, это для меня дорого, - посерьезнев, ответила дочь. Оделась, взяла конверт и ушла. И вернувшись показала, как ребенку, пустые ладони - все, отправила.

Ответ из деревни пришел быстро - через дней десять. Вскрыв конверт, мать заплакала навзрыд.

- Что такое, мама? Опять хамит?

- Она... - мать еле выговорила. - Она умерла.

Оказывается, ответила дочь Анны Тамара, толстая веселая девка в веснушках, вся в покойного отца Максума, который на первое мая свалился с гармошкой с лодки пьяный в речку и, не выпуская гармошки, хохоча, утонул... только что ледоход прошел, вода летела с обломками желтого и зеленого льда. Тамара писала, что мать умерла от воспаления легких. И спрашивала: если бабушка Марфа Андреевна уже не вернется в деревню, может, продаст старый дом на дрова? Уж больно зима суровая.

- Вот, и Анна померла... а ведь моложе меня.

- Она пила, и муж ее пил, - объяснила Вера. - Подточила здоровье.

- Но если бы я продала дом, они бы зиму пережили... и осталась бы жива.

- А в таком случае куда будут возвращаться мои сестры и брат? - спросила дочь. - Ты подумала об этом?

Мать мгновенно потемнела лицом. Минуту думала.

- А ты думаешь, они когда-нибудь приедут? - И помолчав, ожесточенно сказала. - Разве что на мои похороны?

- Мама!..

- Да, Вера, когда я умру... не забудьте про музыку. - Она оживилась, она говорила про это уже не раз. Объясняла, что всю жизнь любила музыку, и поэтому, когда умрет, уж, пожалуйста, пусть дети найдут патефон... ну, не патефон - проигрыватель... и поставят рядом с гробом хорошую пластинку ее юности. Татарскую песню на слова Такташа "Зачем, зачем?.." и русскую песню из кинофильма "Кубанские казаки" "Каким ты был..." - А можно даже мне с собой вниз... - Мать показала на уши. - Такие штуки, как у внучки...

- Плеер?

- Да, наушники. Сколько времен работает батарейка? С месяц поиграет? Пусть бы она там тихонько прямо мне в уши поиграла. Не так одиноко и тоскливо будет лежать... А можно даже и радио... дешевле... Ваня проведет... раньше был музыкальный "маяк"...

- Да перестань, мама! "Маяк" и сейчас есть, но там все про политику.

- Ну, вы что-нибудь придумаете. Не забудьте.

Вера только и вздохнула...

Прошло еще месяца полтора, подул и напрягся теплый весенний ветер, в сквере напротив полетела в грязно-синий снег хвоя с сосен, полупрозрачная шелуха, семена и опилки с раздолбанных дятлом берез вокруг маленького постамента, похожего на чемодан, на котором стоит местный Ленин.

Вера уже подумала, что мать успокоилась. Но однажды вечером мать пошла в магазин за хлебом и вернулась домой в слезах, в одной руке хозяйственная сумка, в другой - обугленный комок бумаги.

- Что такое?.. - испугалась дочь. - Мальчишки газеты жгут?

Мать поставила сумку на пол, сняла, шаркая друг о дружку, ботики, надела тапочки, в плаще подсела к столу и, надев очки, снова пыталась что-то прочесть.

- Да мама, бог с ней, с газетой! Руки измарала. Я программу с работы принесу.

- Это письмо...- зашмыгала носом мать.

- Письмо? От кого?

- От Альбертика. Остаточки. - Мать заплакала. - Мой маленький... Один пепел - и несколько букв. Мамочка, пишет... мне плохо.. Готов бе... бежать... Ему в городе всегда было тяжко, он же романтик, геолог. Может, надумал в деревню вернуться?

- Вряд ли, - резонно возразила Вера. - Летом был - ничего же сказал.

"Ах, что летом!.. - горестно размышляла мать, держа в ладони рассыпающиеся черные и коричневые клочки бумаги. - Не зря, не зря он написал... Он что-то не рассказал мне. И мне есть что ему показать - папину сумку. Он единственный у нас мужчина. Ах, надо бы к нему поехать, да не доеду."

- Там что-то серьезное... Если уж он пишет "плохо".

- Да что ты, мама! Он всегда преувеличивал! Летом прибежал: "Змея во дворе!" Ну, когда в деревне были. Я выскочила - уж.

- Маленький мой!.. - не слушая, старуха целовала остатки сожженного письма. - Проклятые мальчишки!

Вера замахала руками, как орел над матерью.

- Отдай сюда эту грязь!.. Еще какую-нибудь экзему заработаешь! И какой уж он маленький?! Сорок с лишним!

- Ты его всегда не любила!

- Смешно! Мужчина - и как девочка! Хны, хны. - Вера протянула руку. - Ну, отдай же. И поди умойся. У тебя на лице сажа.

- Пусть! - Мать, как безумная, вцепилась в полуобгорелые клочья. - Это его беда меня коснулась!

- Да какая беда! - Вера быстро наклонилась над матерью, зорко вычитала. - "У нас ветер... мне плохо... готов бежать..." Мама, да он впечатлительный. Жалуется на настроение. Мы же все в тебя - когда ветер, на душе тоскливо. - Отогнула мизинцем страничку. - "Счетчик..." Что-то пишет про счетчик... Может, счетчик из коридора срезали? Помнишь, у меня в прошлом году... свету не было неделю.

- Да? - Мать то ли успокоилась, то ли на что-то решилась - она еще сама не знала. Она вдруг вспомнила, как сегодня ей снился странный сон. Ей всю ночь казалось, что она слышит некий шорох - то ли шелестящих в темноте газет, то ли крыльев неведомых, огромных, перепончатых... А может, само пространство вокруг нее съеживалось, складывалось, уменьшалось... и скоро останется она одна в крохотном темном своем мире... А где же дети? Где внуки? Где огромный свет?.. Нет, не зря ей приснился такой странный сон. И отдавая дочери остатки письма, старуха тихо сказала. - Просто так он писать не стал бы, он не любит писать. - Решительно поднялась. - Где номер телефона? Он оставлял. Пойду с междугородней позвоню.

- Нет, я! - воскликнула Вера. - Во-первых, далеко... да и темно уже... Да и реветь начнешь, слова ему не дашь сказать... или не так поймешь...А лучше давай завтра... ведь поздно. Прибавь три часа... у Алика ночь.

- Да?.. - спрашивала мать, все более утверждаясь про себя, что она вот-вот примет какое-то решение, какое - она сама еще не знала, но примет. В голове гудело, подступал страх, что не успеет. Но она успеет.

Утром поднялась еще в сумерках (может, из-за ветра не спала?) и ушла в город. Вернулась через час, прошлепала на кухню, села там у окна и долго сидела, глядя на качающиеся деревья. Дочь встала:

- Все-таки звонить ходила?

- Да. Два раза набирали. Отвечает какая-то женщина: в настоящее время номер не может быть подключен. У него телефон сломался?

Вера засмеялась.

- Да нет. У него, видимо, мобильный, мама. Батарейка села или он где-то на заседании. А трубка в кармане. Хоть и пищит, а включить неудобно.

Вера заварила чай, но мать отказалась пить, все глядела вдаль, за бетонные коробки городских домов. Вера почувствовала неладное.

- Не заболела? Давай-ка я тебя послушаю.

- Нет, я здорова. И не поджимай важно губки, как индюшка. Если я твоя мать, я все знаю, что ты знаешь. Я одолела хворь, я еще поживу. - Она значительно помолчала. - У меня появилось важное дело. Я съезжу к Альбертику. И вообще, ко всем к ним.

- К кому к ним?! - ужаснулась Вера и нависла над старухой.

- К детям.

- К каким детям? - Плаксивым тоном запела Вера. - В детсад, который ты курировать хотела? - Она нарочно пыталась увести разговор в сторону, надеясь на провалы в памяти у матери, надеясь, что мать сейчас воспламенится и забудет, что хотела сказать, а заговорит про случай под новый год, который ей долго не давал покоя: некие подростки ножами подрезали елку, что чудом выросла возле детсада, повалили, а утащить не смогли - спугнул прохожий. Мать, подбежав, плакала и ловила за руки случайных детей: "Это не ты свалил?.. Товарищи, караулить надо! Я буду вместе с вами караулить..." Хотя что теперь караулить - единственная была елочка. Аккуратная, как на картинке.

- Нет, я не про детский сад, - поднявшись, отвечала мать сердито. - Не морочь мне голову. Я к Любе, к Наде, к Альбертику съезжу.

- С ума сошла! В твои восемьдесят лет?!

- Сама же говорила про американок. Поеду и доеду. И вернусь.

- Но зачем?! - возопила Вера, втайне надеясь, что это - очередная блажь старухи. Но она уже понимала: с матерью происходит что-то серьезное, тайное. - Они же вот только что были! Или забыла?

Мать нашарила на столе очки, надела и строго осмотрела дочь.

- Я за эту зиму многое поняла, Вера Булатовна. Мне надо обязательно с ними со всеми поговорить. Теперь они не скоро приедут, дорого. А у меня - пенсия на книжке... и ребята оставили... и ты давала на лекарства... На дорогу хватит!

Вера заплакала.

- Но мне отпуск сейчас не дадут! А одну я тебя как отпущу? Давай подождем лета.

- Нет. Летом жарко. Сейчас самое время. Я съезжу, тихонько съезжу. Сяду в поезд и поеду. Ту-ту-ту, буду чай пить и сидеть. - И старуха жесткими, как крючья, шершавыми пальцами погладила дочь по голове. - Не бойся.

Вера кивнула, но весь день - это была суббота - пыталась хоть как-нибудь отвлечь мысли матери от поездки. То предлагала сшить маме длинную, до пят ночную рубашку. То включала телевизор, где шел мексиканский сериал о любви, прежде обожаемый старухой, но теперь мать и смотреть не стала.

Вечером Вера вышла мусор вынести, а в подъезде дым.

- Мама, - сказала дочь, вернувшись. - Дети опять почту жгут. Может, ты с ними проведешь беседу?

Мать сутуло вынырнула в коридор, закричала хрипло на кого-то:

- Нехорошие вы!..

Вера, съежившись, ждала. Было слышно, как старуха кого-то отчитывает. Наконец, появилась, вся в слезах, вымазанная в саже. В руке клок черного конверта.

- Это не нам опять письмо?

- Дай сюда, мама. Нет, какой-то Марине... У нас нет Марины.

- Ах, дети! Это мы виноваты, мы их учили!..

- Мам, ты их не учила! Это город. Это другие дети!

- Нет, многие наши сюда переехали! Киреевы где-то здесь. Влиять должны.

- Да при чем тут Киреевы? Их сын давно, мама, женился, живет в Уфе.

- Может, внуки их здесь? У деревни здоровое ядро.

- Мамочка, успокойся. Ты с ума сойдешь, если будешь так тратиться из-за всякой ерунды.

- Да? А я давно сумасшедшая, - вдруг мать блеснула розоватыми белками. - Когда твой папа ко мне посватался, я сказала: дяденька, если обманете, зарежусь. Вынесла с кухни нож и положила на стол, как раз под портретом Сталина. Он сделал вид, что испугался - руками лицо стал закрывать. Я рассмеялась. Я же еще в школьном театре играла, пела. Говорит: хорошо, хорошо. И слово сдержал. - Мать села, положив обе руки на сердце, тихо добавила. - Я очень люблю людей, которые держат слово. Вот ты у меня верная... тебе говорят иногда: приходи на завод в субботу - ты идешь. И Люба у меня такая. И Альбертик... Я завтра же еду!

Она снова поднялась, вытянула из буфета тяжелые альбомы и черные пакеты с фотографиями детей, села на кровать, разложила вокруг себя на покрывале, как карты. И стала сама себя спрашивать:

- Это кто? Это Альбертик. А это Надя? А это кто? Помним, помним, первый муж... А вот это кто? Это ты? Да, это ты. Не думай, я в здравом уме. - И глядя в глаза Вере, твердо и спокойно. - Я не переживу еще одну зиму, дочь. Мне надо ехать, это решено.

Но на следующий день старуха слегла. И надолго.




5. ЛЮБОВЬ

Любовь позвонила дочери, и Мила приехала. Она давно не видела мать в таком состоянии - глаза порозовели от бессонницы, губы белесые. Голова как у бабушки стала - прямо как капустный кочан, сизая.

- Ты чего, мама? Он все еще там? - Мила знала, что вот уже неделю инженеры обоих реакторов не уходят домой из "горы", там живут. Телефонные линии особый отдел отключил, а единственный мобильный телефон Ивана Куропаткина, мужа Любови, перестал пробиваться в городок атомщиков к женам и друзьям - его глушили, как когда-то глушили в этих краях "Голос Америки" или "Би-би-си".

- Не тревожься, пить там нечего, о жизни, о вечности подумает. А на безрассудство не пойдут, себе дороже.

Любовь сидела перед дочерью, не смея поглядеть ей в лицо от стыда. И Мила поняла, что тут что-то иное.

- Мам?! - взяла мать за плечи. - Что?

Любовь заплакала. Маленькое скуластенькое ее лицо сморщилось, покраснело, стало некрасивым, как у новорожденного ребеночка - ночью Мила как раз принимала роды и ей вспомнилось личико одного из принятых на руки деток.

- Мама! - мужским голосом крикнула Мила.

- Он... он... не там... он...

Не сразу Мила поняла, что Ивана видели в городе, и скорее всего он у Светки Стеценко. Раньше, во всяком случае по пьяни, он забуривался к ней. В каждой конторе есть своя ведьмочка, красотка с длинными ножками, безмужняя, длинноволосая, обычно блондинка, у которой высшая страсть - крушить чужие семьи. Работаю они секретаршами или программистками, курят, лихо попивают, матерятся, но читают и стихи, и на гитаре тренькают, все умеют, по полной программе.

- Ты уверена?..

Любовь пожала плечами. Мила, как перед прыжком, вздохнула побольше воздуха и набрала телефонный номер подруги, врача, дежурящего на атомном предприятии, - Тани Колкер. Таня была дома, только что приехала после суточного пребывания там, в "горе".

- Это я. Нашего папку видела?

- Нет.

- Не знаешь, когда он выбрался в город?

- Дня два назад. Говорили, за едой поехал.

- Не хлебом единым жив человек, - хихикнула растерянно Мила и положила трубку. И кивнула матери. - Вставай! Помчались!

- Куда?

- К Светлане Александровне, как куда. Если он там, я его за волосы вытащу. А ты в подъезде постоишь.

- Я не поеду.

- Поедешь. В конце концов, вы со Светланой Александровной старые знакомые, ее дочь и сын у тебя в институте учились. - Имелся в виду филиал политехнического института, который сам располагается в Красноярске.

- Ну и что?

- Одевайся! На улице ветер, мороз. Я не на машине, поломалась, шубку надевай.

Она силой заставила мать одеться, накрасить губы, и две женщины, очень похожие друг на друга, только Мила повыше матери, поехали в автобусе на другой конец города.

В квартире у Светланы всегда жила богема - пили заезжие художники, отсыпались юные смешные поэты, а то и знаменитые артисты из московского "Современника" после залетного спектакля гуляли здесь до утра. Любовь сама помнит, как Михаил Казаков ослепительно и надменно перед провинциальными барышнями читал стихи Пушкина, а Кваша - Маяковского, страстно попрыгивая на месте, а смешнозубый Валентин Леонтьев, захлебываясь, выкладывал байки из жизни артистов... У Светланы даже днем было сумеречно, чадили свечи, бренчали бутылки и стаканы, мяукал и рычал магнитофон, когда рвалась между бобинами пленка, а в новейшие времена, говорят, в углу замерцал экраном не меньше чемодана новейший телевизор.

В подъезде, где жила она, запах курева и горячий пар из подвала создавали смрад, от которого кашель схватывал горло.

Мила позвонила в дверь. Кстати, сегодня в квартире, кажется, было тихо. Открыли сразу - за порогом стояла Светлана в халате, с сигареткой в зубах. Увидев Милу и Любовь, весело оскалилась:

- Заходите. Вот, только что забрел ваш малыш... эй, вставай, граф. За тобой пришли.

"Граф" спал на диване, раскинув руки, ноги его были разуты, мясистое лицо бледно, Иван был небрит. Здоровенный мужчина, его просто так не поднять.

- Тетя Света, можно? - И не дожидаясь разрешения, Мила прошла на кухню, налила из крана в кружку воды и вылила на шею отца. Он не шелохнулся. И Мила поняла, что он притворяется, не спит.

- Кончай придуриваться, па, пошли. Мам, он все слышит.

На столе у Светлане чадили, как подожженные камышинки, странные светильники, сладкий дух восточных воскурений мутил сознание. Здесь, видимо, совсем не так давно пировала толпа. На полу натоптано, линолеум изрезан каблуками, валяются ломтики лимона, разбитая гитара в углу напоминает портрет пятой или шестой жены Пикассо.

Светлана, картинно, улыбаясь, встала в стороне, скрестив руки на плоской груди.

- Пап, вставай, - уже сердясь, забубнила Мила, дергая отца за уши.

Он разинул рот и сделал вид, что хочет укусить ее. Стал медленно садиться, поправляя ворот мятой рубашки и бормоча:

- Ну, не доехал черт возьми... чего поднимаете шум?

Любовь молча вышла прочь.

Мила обула отца, взяла его за руку, дернула так, что Иван замычал от боли и побрел, спотыкаясь, к двери за дочерью.

- Где его куртка? - спросила Мила.

Светлана презрительно пожала плечами.

- Он таким прибыл.

Через полчаса были дома. Иван, обиженно сопя, плескался в ванной, Любовь тихо плакала в спальне, Мила на кухне готовила отвар валерьянки.

- Мам, мне остаться ночевать у тебя?

- Да. пожалуйста. Я тебя прошу.

Через час вымывшийся и сменивший вонючую одежду Иван попил воды и лег спать на диван. Мать с дочерью ушли в спальню. Любовь тихо говорила дочери:

- Вот ведь дожили... их весь город героями считает, они там, видишь ли, как шахтеры... а он по блядям... ну не стыдно?!

Из комнаты донесся унылый низкий голос мужа, похожий на мычание коровы:

- Я разбил камеру американцу... наших телевизионщиков не пускают... а этого пустили... из Америки. Сунул, видно, режимщикам долларов... сука. А мне он ничего не сможет сделать. Потому что с камерой к нам запрещено. Он даже пожаловаться не может. Вдребезги..

Женщины не откликнулись.

- А Светлана Александровна случайно на выходе из автобуса попалась... говорит, в таком виде домой не ходи... побрейся... Я и пошел... не успел...

- За два дня?! - гневно воскликнула Любовь.

- За два?.. - и осознав, что тут все известно, Иван замолк. Не нашелся, что сказать. Долго возился, что-то сопя и бурча.

По улице изредка проходили машины. Секретный город в последнее время оскудел, даже светофоры не моргают, нет денег на ремонт. Наш космос никому не нужен, и оборонка не нужна. Мы проиграли все, что могли.

В газетах пишут, что новые руководители страны обещают помочь всем этим закрытым территориальным образованиям: атомным, ракетным, химическим и прочим... Но время идет, коллективы распадаются, сгнивают. А ведь еще недавно любой такой город, как город Ивана и Любови, по мощи интеллекта превосходил иные университеты Академии наук СССР. Американцы недавно откровенно заявили: после распада державы единственная ценность на просторах России - ее закрытые города. Готовы прислать нашим бедствующим ученым и их детям гуманитарную помощь: "секанд ханд" - старую одежду...




6. ОТЪЕЗД

Телефон Альберта весь месяц так и отвечал: "Абонент в настоящее время не может быть подключен". Ходившая звонить Вера успокоила мать: может быть, он в отъезде. Тогда тем более сейчас к нему ехать нет смысла.

Мать от простуды излечилась, но от неотвязных ночных мыслей, от волнения перед неминуемой поездкой у нее расстроился живот, и дочь лечила ее отварным рисом. А попутно она втянула старуху в кропотливое и радостное дело - выращивание рассады. Все стулья и оба подоконника заставили банками и горшками с зелеными побегами, рай, рай, хотя на улице весна занималась ныне мучительная, с заморозками и гололедом - под окнами ночью на углу крутились и визжали тормозами машины. Впрочем, за окнами к вечеру сверкало и капало.

- Как же это чудесно изобрела природа растения! - ахала мать, перебирая новые, с красочными картинками, и старые, мятые, недоиспользованные пакетики с семенами. - Папа в этом хорошо разбирался, он был в молодости зоотехник, биологию знал. Вот меньше макового зернышка, а ведь будет морковь. А эта крупинка... как луна усохшая... свеклой станет. Ты нынче сама что будешь садить?

Вере год назад дали от завода участок, две сотки, место досталось, как и у всего садово-огородного товарищества, по розе ветров прямо под трубами химзавода. Вера одно лето посеяла лук и закопала картошку. Лук весь бомжи поотрывали, а картошка уродилась мелкая, кривомордая. Да и зачем ее тут выращивать, под желтыми тучами завода, зачем травиться? Но, с другой стороны, и к маме летом каждую субботу за зеленью не наездишься. А на базаре пучок петрушки или укропа - страшно на ценники смотреть.

- Я, мама, цветы посажу, - сказала Вера. - Ты же любишь?

- Да, цветы я люблю, - отвечала мать, оглядывая банки и горшки. - Но полезные травы больше. Аптечную ромашку, зверобой. Ах, почему у нас такое короткое лето? Есть же страны, где все время солнце! Ну, почему нашей Родине так не повезло? Почему у нас холодно зимой? Если бы все время тепло, как бы мы жили!

- Мама, да мы бы развратились... у нас и золото, и нефть... Мы бы ничего бы не делали, померли..

- Но ведь другие не померли? В Италии вон художников много, в Индии все поют... А у нас одна водка. Я хочу лимон! - Вдруг она протянула руку, как капитан с мостика корабля. - Я хочу, чтобы лимон у нас рос! - Она погладила горшочек с крохотным деревцем, подарком Любы. - Вот, может, расцветет, пока буду ездить?.. - Она, оказывается, все-таки не забыла о своей поездке. И торжественно объявила. - Я уже решила, завтра покупаю билет...

Вера обомлела и обожглась об утюг - она гладила блузку.

- Мама, у тебя еще понос!

- Нет! Я ела уголь, два стандарта, у меня все прошло.

- Тебе девятый десяток!

- Тихо. У каждого свое. Вот ты гладишь блузку... куда собралась? Я думаю, ты же не собираешься на вечеринку к женщинам? Наверное, какой-нибудь мальчик есть... или дядя? - Мать подошла к окну, кивнула. - Опять возле Ленина кто-то в желтых ботинках крутится... не тебя ждет? Торопись.

- Где? - Вера медленно краснела. Плюнула на зеркало утюга, проверяя жар, и встала спиной к окну. - Я не знаю, о чем ты.

- Такой толстенький. Наверное, татарин. Со скулами.

- Мама... - смешалась дочь. - Но... я не могу тебя отпустить одну! Ты что? Тебя тут же милиция арестует! Решат, какая-нибудь беженка... чеченка, таджичка... спросят, где живешь? - От смущения Вера бормотала явную глупость.

Но мать была серьезна.

- Я паспорт возьму. Там видно, кто я такая. По паспорту я даже русская.

- Дело не в этом. Заберут, положат в какую-нибудь ночлежку... вызовут врача... меня вызовут... Да мне стыдно, что же я тебя одну отпустила!

- Ну, возьми отпуск, - чуть сдалась мать.

- Мне не дадут отпуска. Если дадут, потом уволят. Сейчас очень жестоко.

- Но вы за этот капитализм боролись.

- Я не боролась. - Начинался бессмысленный разговор о политике, но, может быть, он отвлечет мать от опасных в ее возрасте поползновений ехать по стране. - Не ты ли говорила, что раньше вся жизнь была на лжи построена?

- Это папа говорил... Но я с ним согласилась.

- Так все и хотели... весь народ... Ой, да о чем мы сейчас?! Подождем до августа? У меня будет отпуск.

- Нет, - отрезала мать. И добавила по татарски. - Юк. - Она молча смотрела куда-то мимо дочери странным темным взглядом. - Тебе тоже надо, наконец, побыть одной, - наконец, сказала она. - Что всю жизнь при маме? Уж сколько зим я тут.

- Мама, да мне это только в радость... - пролепетала, вновь краснея, дочь. И снова обожглась утюгом. - Такой горячий.

- Как его зовут? - тихо спросила мать. - Саша? Ульфат?

- Галим... - прошептала дочь. - А что? Мы только знакомы. Он зам. начальника цеха. Между нами ничего... до сих пор на "вы".

- Сколько ему лет? Только не говори, что не знаешь?

- Сорок девять. Он старше меня. - Вера, запинаясь, объяснила с пятого на десятый, что он честный... холостой... паспорт видела - чистые страницы. И не пьет. Пил, говорит, раньше, а сейчас даже пиво не пьет.

- Даже пиво?.. Это опасно, - отметила мать. - Может развязаться.

- Мам, да мы просто дружим! Он, кстати, из нашего села, да.

- Из нашего села?! - Старуха, казалось, была поражена. - Вай!.. Если бы он был на кого-нибудь похож, я бы узнала. Чей он?

- Деевых сын.

- Деева? Гаврилы? - Мать сделала круглые глаза. - Это же был пьяница и краснобай. Помню, стекло в школе разбил, когда дрова колол.

Вера, от смущения согнувшись, как лошадь над водой, гладила.

- Не нравится? И мне, мама, тоже не очень...

- Почему же не нравится? - Мать выглянула в окно. - В очках... значит, книги читает. Не совсем молодой - жизнь видел. Зам. начальника - значит, не безработный. Из наших мест - значит, в нем та же вода, что в нас... а у нас ты, помнишь, родники серебряные. Если бы железные, был бы мужик грубый. Этот, наверно, музыку любит?

- Его папа пел, - напомнила Вера и отложила, наконец, утюг, глянула матери в глаза.

- Помню. Зевластый был. А этот ростом даже ниже тебя. Это хорошо, будешь главной ты... - Мать обняла дочь холодной легкой рукой. - Вот почему тебе надо одной остаться, поразмыслить.

- Ты это сейчас придумала! Я боюсь мужчин!.. я с тобой поеду! Пусть увольняют! - Вера высыпала слезинки на блузку.

- Ну, вот! Гладила, гладила... Дочь народных учителей боится какого-то Деева? Где твои строгие брови, уверенный взгляд врача? Даже я тебя боюсь, когда ты с уколом подходишь... Он, наверно, неплохой... только ботинки желтые... пусть купит другие.

- У него есть белые... белые можно?

- Белые лучше. И ты тогда белые туфли надень. Будете симпатично вместе смотреться. И... галстук ему поменяй. По-моему там какая-то пальма... ну ладно. Не буду влезать в ваши отношения. Но если он тебя обманет, ему не жить. Я умею сглазить. Превратится в барана. - Мать задернула штору на окне. - Шучу. Пусть постоит. Девушка должна опаздывать. Давай, спокойно готовь мне рюкзак.

- Какой рюкзак? - Ахнула дочь. - Ты что, хочешь груз везти?

- Не груз. Немного меда с родины. Ну, по маленькой баночке.

- Мама! Даже если по поллитре... их три семьи... со стеклом - три килограмма!

- И варенья... Складывай. Пойду погуляю... что-то душно. В городе воздух хуже. Ах, если бы мы все вернулись в деревню.... какой там сладкий воздух. Может, уговорю? Почему молчишь? Нет, тебя не зову. Тебе еще рано долги отдавать родной земле, ты молодая... - Старуха, продолжая что-то еще бормотать под нос, надела свой серенький плащ с подстежкой и вышла на улицу.

Через минут пять в дверь робко постучали. Вера заметалась по комнате, это был он, ее Галим.

- Да, да?

Заглянул - мешковатый, глаза полны обожания. На галстуке действительно пальма.

- Извините, Вера Булатовна... опаздываем...

- Маму видели?

- Да. - Он оглянулся. - Обошла меня... разглядывала... У нее такие глаза. Догадывается?

- Я призналась. - Быстро отвечала Вера. - Сейчас оденусь. Хотите чаю?

- Нет. Когда я с вами, у меня чай в горле стоит. Она даст нам разрешение? Я же люблю вас.

- А я... не знаю, люблю ли. Вы мне нравитесь... но есть ли это любовь? - лепетала пунцовая Вера.

- Да? - моргал щекастый, в коротковатых брюках Галим.- А что есть любовь? Что?

- Не знаю. Если не будете чай пить, пока идите. Я сейчас. А то я волнуюсь.

В кармане у Галима что-то замурлыкало. Галим достал трубку, нажал кнопку, цифры осветились.

- Слушаю. Скоро буду. - И отключил трубку.

- Ой, слушай! - обрадовалась Вера. - Набери, пожалуйста... вот, телефон. - И подала бумажечку с крупно написанными матерью цифрами.

- Межгород? Сейчас. - Галим потыкал в цифры. - Алё?.. - и протянул трубку Вере. И она услышала хриплый голос брата.

- Кто?

- Алик! Мин бу!.. Это я! - закричала Вера. - Мы с мамой никак не можем дозвониться...

Открылась дверь, быстро вошла мать. Она все это время, стесняясь и все-таки страшась за дочь, стояла в темном подъезде, в углу. И почти все слышала за дверями. И уже не думая, как она сейчас выглядит - смешно, не смешно - рванулась к дочери.

- Мам, Альберт! - Вера передала маленькую трубку.

- Сыночек!.. - сразу заплакала мать.- Ты мне каждую ночь снишься... что с тобой? Письмо мальчишки подожгли... Что ты писал? Плохо слышу. - В трубке стучался голос, старуха села и, слушая, кивала. - Аннадым... поняла, поняла. Я завтра еду, мой дорогой, завтра еду. Мы что-нибудь придумаем.

Старуха поднялась и, не глядя, протянула трубку нарядному гостю.

- У него... беда. Простите... нечаянно мимо шла... здравствуйте... Пойду еще немного похожу... душно. - И канула за порог, в темноту.

- Какая беда?.. - Мать не ответила. Вера громко вздохнула. - Вот, она у нас такая. Как железо.

Когда дочь с концерта вернулась домой, то увидела: мать в белой ночной рубашке стоит на коленях на полу, перед ней - битком набитый, широкий, всем детям памятный ее коричневый рюкзачок.

- Ты уже собираешься? Что он сказал?

- Его обманули... Хотел, говорит, попробовать себя в коммерции... Теперь вместо денег с него квартиру требуют. Маленький мой!

- Квартиру?

- Ничего, я с Иваном поговорю, с Надей... у нее муж адвокат. Он разбирается... как это так, банк лопнул?! Это же не лампочка?!

- Ой, что ты сюда набила?!

- Я же сказала, немного меда... - отвечала мать. - Варенья смородинового.

- Мама! - Вера заглянула в рюкзак. - Литровыми банками?! Ты что, лошадь?!

- Это ты на меня, как лошадь, с копытами наступаешь! У брата беда... могут убить... времена, видишь, какие? Надо же мне с умными детьми посоветоваться?!.

- А я, конечно, дура.

- Ты не дура, но что ты можешь, моя золотая?!. - Мать обняла дочь за озябшие ноги. - Форсишь? Без штанов ходишь?! Вся в пупырышках, как огурец!..

Вера отскочила от матери.

- За всеми надо следить!.. - ворчала старуха, вталкивая в рюкзак еще и недавно купленные полотенца - наверное, в подарок. И подумав (может быть, придется где-нибудь в темноте в туалет идти), сунула в карман рюкзака тоненький, как карандаш, фонарик - презент внучки Милы. Нажала на кнопку - светит. - Так, сначала в Москву, к Наде, у нас теперь свой адвокат.

Вера поняла - мать уже не остановить. И постояв над ней, деловито предложила:

- Вот что, мама. Давай, поищу, может, в Москву какая-нибудь попутчица из наших мест окажется? Все веселее будет ехать. О воспитании молодежи поговорите.

- А что? - Подумав, старуха кивнула и поднялась. - Хорошо. Только чтобы в знакомые не лезла, не люблю. Я самостоятельная. Я своих знакомых всех помню...

И тут дочь снова почему-то захныкала. Теперь, наверное, ей страшно стало - она останется дома на какое-то время совершенно одна. Ее лицо горело. Ее сегодня целовали у подъезда.

- Скажут, мать родную выгнала из дому...

Разглядывая ее, старуха усмехнулась.

- Расписку могу написать, что ты меня не выгнала. - Мать кивнула. - Хорошо. Поищи попутчицу на завтрашний поезд до Москвы.

Утром Вера сообщила: с их завода в столицу, в министерство, едет Иванова из дирекции, солидная женщина лет сорока.

Одевая мать в дорогу, рыдая то ли от страха за себя, то ли от страха за мать, Вера обнимала ее, падала перед ней на колени, завязывая шнурки ботинок.

- Нет, не отпущу!.. - и все же - куда денешься? - подняв рюкзак, проводила на автобус, который шел до Казани. Оттуда с заказанными через завод билетами (к сожалению, купейные были уже распроданы) мать с некоей Ивановой поездом и покатят в столицу России.




7. ЕКАТЕРИНБУРГ

Он просил разбудить его пораньше, и Дина поставила будильник на половину седьмого. Но проснулась сама, без музыкального тренькания механизма, минут за десять-двенадцать - так бывает всегда, когда заряжаешь будильник на раннее время.

Свет включать пока не стала, мигающая лампочка электрического будильника бросала слабые зеленые вееры света на подушку, на постель. Альберт спал, свернувшись возле стены, как дите, шевеля во сне усиками, будто сосал соску. Дина лежала у самого края их широкой кровати и смотрела на мужа.

Он снова уйдет с утра в город, то ли искать денег, то ли просто тянуть время, чтобы только не быть дома, потому что снова будут звонить и требовать вернуть долг. А могут и заявиться. Дина уже соврала на днях, что сама не ведает, где Алик, не у другой ли женщины. "Вот накаркаю..." - заныло сердце.

Поднялась - и как раз заиграл будильник "Ссориться не надо, Лада". Мгновенно вернувшись к тумбочке, выключила его, но Альберт уже завозился, вытянулся во весь рост, как кот, подергал усиками вправо, влево, забормотал, не отрывая глаз, а еще более жмуря их:

- Пора?..

- Лежи. Сейчас завтрак сделаю...

Но он уже вытаращился на циферблат.

- Сколько? - и сверкнув желтоватыми глазами, сел. - Только чаю.

Дина включила свет в комнате и прошла на кухню.

Через минут тридцать они сидели за столом, Альберт был побрит, в свитере, в черных джинсах, выглядел, как во все последние дни, безмерно виноватым и напуганным. Дина злилась и жалела его, но не знала, что и сказать. Как он мог довериться каким-то нехорошим людям и оказаться без денег? Что же теперь будет?

- Если что, где тебя искать?

- Что - если что? Я вечером приду.

- Ну, мало ли. Вдруг ворвутся, резать меня будут.

- Не говори так! - он торопливо допил, встал. - Не отпирай!

- Как не отпирай? Ко мне клиентки должны прийти... сегодня вторник. - Дина - хороший мастер по прическам, по макияжу, и вообще, как ныне говорят, она стилист. Советует, как кому одеваться, как держаться. По нечетным дням работает в фирме "Клеопатра", по четным - принимает дома.

Она сама понимала, что зря говорит эти слова. Разумеется, она посмотрит в глазок, кто идет. И незнакомым не отопрет. Но вдруг?.. Уж больно грозные звонки начались с месяц назад. Торопят и пугают.

Альберт молча обнял жену и, надев кожаную куртку и кожаную кепку, стал сразу грузным и похожим на всех уличных прохожих.

- Я позвоню, - буркнул уже за порогом, хлопнув по карману, где у него лежал мобильный телефон, "остаток прежней роскоши". Все-таки пижон. Можно было уже и сдать его к черту.

Позевывая, вышла из своей комнатки Оля, перекормленное, румяное дитя-шестиклассиница.

- Опять перестрелки не будет, - буркнула, проходя в туалет.

Мать сердито шлепнула ее по затылку.

Оля меланхолично умылась, что-то попила (опять, кажется, из горлышка чайника) и, прихватив полшоколадки, убежала в школу. Дина, сидевшая в раздумье, вскочила. Господи, а если дочь украдут?! Возьмут в заложницы? Выскочила на балкон, на ледяной ветер апреля:

- О-оля!..

Но дочери на хмурой улице возле подъезда уже не было. Катились мимо легковые машины, в том числе и иномарки, господи, не прихватили ли в одну из их Олю? Господи, господи!.. Нет-нет, она быстро бегает... Нет-нет.

Неумело перекрестившись, стесняясь саму себя, Дина закрыла балконную дверь.

Убралась на кухне, перешла в большую комнату, села к зеркалу. Как хорошо, что в советские времена ей с первым мужем, а вернее, мужу дали эту трехкомнатную квартиру. Дина слышала, что в этом районе города трехкомнатная стоит около трехсот тысяч. Это как раз десять тысяч долларов. Но если отдать жилье, куда потом идти, на этот ветер? Нет, нет. Надо что-то придумать. Заработать мгновенно подобные деньги невозможно. Занять у богатых клиенток? А как потом отдавать?

Да и не потерять бы работу с такой напуганной мордой? Нужно немедленно привести себя в порядок, нарисовать себя такой, чтобы любая зловредная клиентка ахнула и попросила, чтобы с ней сделали то же самое.

Перед Диной на столике трюмо - разноцветные расчесочки, ножнички, фен, электробритва, коробочки французские и польские с красками, карандашики, кисточки, баночки с тушью, лаком - целая палитра, как у Кустодиева (так шутит Алик). Из сумрака в зеркале проступает бледное пока что лицо, слегка нерусское (по матери Дина эстонка), волосы желтые, как и у многих красавиц, но вот губы, глаза... Глаза должны засиять точно у царицы медной горы глубоким зелено-синим светом, губы, четко очерченные, должны замкнуться так, чтобы видно было - она любящая и любимая, недоступная для хамья женщина. Впрочем, некая тень таинственной улыбки все время должна брезжить на лице, как тень от цветущей ветки...

Телефон зазвонил. Дина вскочила, уронив карандаш, медленно сняла трубку. К счастью это был он, Альберт.

- Извини, не сказал. Я к геологам, - сказал он. - Мы с Олегом когда-то на Ангаре работали... понимаешь, да? Вдруг.

И отключился. Дина, конечно, помнила рассказы Алика про Ангару, как они там, ведя поисково-съемочные работы, шутя мыли золото и однажды намыли совершенно неожиданно для себя грамм по десять-двенадцать желтого песку. А на следующий сезон Олег Вальнов нашел в устье ручейка Мурожный самородок размером с горошину. В те времена заниматься подобным промыслом было опасно, могли в тюрьму посадить. И когда на них кто-то "настучал", их, весь отряд, допрашивали в Красноярске, но никто никого не выдал. Поэтому и дружба сохранилась. Может быть, Олег нынче и поможет Альберту? Он-то по прежнему в геологии, и кто знает, вдруг у него есть тайная золотая заначка? В горошине сколько - грамм двадцать, тридцать? Это в долларах сколько же? Долларов сто? Или больше? И если надо десять тысяч долларов - это...

В дверь позвонили. Дина привычно тряхнула головой и приникла глазом к темно-прозрачному отверстию. За дверью стояла улыбаясь клиентка, Валентина Ивановна из администрации района, бойкая хитренькая бабенка лет сорока.

- Здра-асьте!.. - простовато пропела Дина, встречая ее, и только сейчас вспомнила, что сама не успела скулы подрумянить. Ничего. Вдруг не заметит.

- Доброе утро!.. - проворковала гостья. - Я не опоздала?

- Нет-нет. Как раз успеем. - На часах было восемь, а Валентине на работу к девяти. - Все нормалевич. Раздеваемся, садимся.

Гостья расположилась в кресле и, глядя в зеркало на Дину, продолжала как бы захлебываясь рассказывать:

- Такой ветер...

- Юбку заголяет? - Дина сразу же принялась работать, беззаботно похохатывая, и трудно было бы сейчас человеку, не знающему ее, даже предположить, что у нее душа не на месте. И когда телефон за спиной вдруг затрезвонил, она едва не ткнула ножницами в ухо гостье. Пробормотала:

- Извините, милая... - и отошла, сняла трубку.

- Дина Михайловна? - раздался неприятный, вкрадчивый какой-то голос, который она уже знала.

- Я сейчас, - с принужденной улыбкой бросила Дина гостье, - это интимное, две секунды, моя дорогая, - и подмигнув, прихватила со стола аппарат с длинным проводом и ушла, закрыв дверь, в соседнюю комнату, приготовившись к самому ужасному - что сегодня придут выгонять из квартиры.

- Его нет? - спросил тихий, вкрадчивый голос. "Г"он произносил мягко, по украински.- Так что же нам-то делать, Дина Михайловна. Мы ведь горим, как горел швед под Полтавой. Мы понимаем его затруднения, но это же цепочка... и нам, нам оторвут голову. Если не рассчитаемся.

- Но причем тут я?! - воскликнула Дина.

- А при том, Дина Михайловна, что он тогда написал письмо, я могу показать... он предложил в залог кваотиру.

- Но вы же знаете, это не его квартира!. - простонала Дина. - И живет он тут постольку поскольку.. В конце концов, у него была своя квартира, которую он оставил прежней жене... так сказать, великодушный жест. Почему вы туда не звоните?

Дина понимала, что говорит что-то некрасивое, но ей было страшно - оказаться на улице. Между тем голос в трубке, как бы без нажима, терпеливо вразумлял:

- Но та квартира, Дина Михайловна, скорее всего уже оформлена на прежнюю жену? Или нет?

- Да, наверно, - кусая губы, бормотала Дина. - Да это я к слову. Я же не знаю, где он сейчас. Может, уже у третьей какой-нибудь женщины. Например, у меня уже не ночует дня три, - соврала она. - Так при чем же моя квартира?

В трубке вздохнули.

- Во-первых, сегодня он ночевал у вас, скажем прямо, Дина Михайловна. Во- вторых, у нас на руках документ, заверенный у нотариуса, где указывается именно ваша квартира, как залог. Если бы он написал тогда что-то другое и мы бы дали ему деньги, мы бы вас не беспокоили. Логично, Дина Михайловна?

"Ох, Альберт! Да что уж теперь..."

- Дайте нам срок, - сквозь зубы сказала Дина. - Мы... обратились к друзьям, близким... я отчиму своему написала... хоть и пенсионер, но работает на Севере... Дайте срок.

- Сколько? День, два?

- Да что вы. Ну, хоть месяц.

- Нет, максимум, что мы можем дать, - неделю. Добавлю, что с сегодняшнего дня процент пойдет ежедневный - ноль пять. Через неделю удвоим. Инфляция. - И человек повесил трубку.

Когда Дина вернулась к своей клиентке, та удивленно моргала, глядя на бледную растерянную стилистку, которая всегда такая уверенная, победительная, веселая.

- Что с вами, дорогая?

- Ничего. Ах, эти мужчины... Извините. - Молча довела до конца прическу, обработала ногти, приняла деньги и, когда клиентка ушла, села и сидела наверное с час, не зная, что делать, как быть.

Действительно, написать в Норильск, отчиму? Отчим, Борис Матвеевич, высокий, зубастый, с узким лысым черепом, похожий на знаменитого музыканта-виолончелиста, когда-то посягавший на юное тело Дины, но получивший по губам, - поможет ли? Человек веселый, хищно прошипевший в аэропорту на прощание, когда Дина улетала: мы еще увидимся, ангел мой!.. - он вряд ли поможет. У него с мамой своих поздних детей двое, дочь учится в Москве, сын в армии. Надо помогать. А Дина ему теперь и по пьянке не нужна - ангелу за тридцать. Мать - безропотное существо, уговаривать Бориса не станет.

Но все же надо попытаться, хотя бы позвонить в Норильск. Лучше бы конечно полететь, предстать в слезах, может быть, слезы тронули бы сурового инженера-металлурга с желтыми от сигарет пальцами... Но сейчас лететь в Норильск так же дорого, как на какой-нибудь Сахалин. Да и опасно - на Севере весной часто метет пурга. Улетишь туда - и сидеть тебе потом в аэропорту неделю, а то и две, потеряешь работу, да и всю личную клиентуру.

Дина решительно принялась крутить диск телефона, набрала по коду квартиру родителей. Наверное, отчим на работу. Точно, трубку сняла мать.

- Мам, это я.

- Доченька?.. - гаснущим голосом пролепетала мать. Она такая маленькая и нежная эстонка, непохожая на эстонку. Но вдруг поможет, Дина никогда ничего у них не просила. - Что с тобой, моя киска?

Дина прямо и откровенно поведала, в какую ситуацию попала. Мать молча слушала. И когда дочь замолчала, она все еще ни слова не произнесла. Дина спросила:

- Как думаешь, папа поможет?

- Дочка, сейчас у нас не те времена... денег едва хватает на повседневные нужды. Все так дорого, моя киска. Вот если бы лет пятнадцать назад... до прихода тимуровца... Но тогда у тебя у самой все было чудненько. - "Чудненько" - ее любимое слово.

Дина поняла, что мать не обманывает. Ей вдруг стало неловко: даже не спросила про здоровье.

- Мам, как твоя мигрень?

- Лечусь по системе Су Джок, - оживилась мать. - Очень помогает. И тебе советую. Это воздействие на нервные точки на пальцах... слышала?

- Да, - рассеянно отвечала Дина. - Спасибо, мама. Привет Борису Матвеевичу. До свидания...

Положив трубку, сразу же перезвонила в школу, на вахту. Номер телефона нашла в городском справочнике.

- Вам кого? - ответил старушечий голос.

- Это вахта? Школа?

- Нет, квартира.

Дина подумала, что неверно набрала номер, позвонила снова и снова попала на чью-то квартиру. Наконец, поняла - школа, видимо, отказалась от телефона на вахте - дорого. В кабинет директора звонить, узнавать, добежала ли дочь благополучно до школы, - неловко. Предстояло до вечера мучиться неизвестностью, и неизвестностью двойной - болея душою за мужа, растяпу и романтика, и за дочку, которую все время тянет во все темное - в подворотни, в чужие компании...




8. ДОРОГА

В прежние годы мать и в самом деле нередко изумляла детей своих, являясь к ним безо всякой упреждающей телеграммы или письма. Приезжала обычно поездом, самолета она боялась, да и дорого, а тут, действительно, попивай чаек да смотри в окно...

Возникала на пороге с рюкзачком за спиной, словно прилипшим горбом, сутулая, но все еще как живое колесо, катящееся по стране... сутулая, но личико вздернуто вверх, точно смеющийся фонарик. Ей нравилось удивлять, она всю жизнь была сильная женщина, этакая моложавая старушенция, которая всегда на людях улыбается, правда уже не своими зубами.

- Рисковая бабка!.. - говорили соседи по вагону, узнав, что она в семьдесят лет (еще так недавно!) без сопровождающих покатила за тысячи верст.

А родные дети, конечно, восхищались:

- Наш одуванчик! Через всю Россию!.. Какая легкая она, быстрая...

Правда, в те годы еще не случалось беспорядков на железной дороге, как ныне, разбои на станциях и в городах были редки. Зная по разговорам людей и по сообщениям телевизора, что ее может ожидать, мать в поездку оделась нарочито блекло, в совсем старый, серо-синий плащ, в унылый жакет, выцветший платок, убрав в рюкзак подаренную Любовью малиновую кофту и золотистый платок. И сев в вагон вместе с незнакомой ей Ивановой, которая при разговоре оказалась-таки татаркой, она старалась помалкивать, хотя в прежние годы любила громко порассуждать, как любая много потрудившаяся учительница. Даже дочь, провожая, напомнила ей, морщась от неловкости своих слов, как от лимона во рту:

- Ты уж, мама, не выступай...

Ах, обожала она, конечно, удивить попутчиков своей памятью, ей нравилось наставлять молодежь, грозить пальчиком карапузам-шалунам в вагоне, если они срывают белые шторки с окон или громко визжат. Она когда-то преподавала в сельской школе литературу, алгебру и химию. Химию она уже плохо помнила, алгебру тем более, но литературу не забыла, самые главные произведения знала кусками наизусть, как и покойный муж. Могла цитировать Гоголя и Николая Островского, Пушкина и Маяковского...

Но в этот раз она сидела рядом с попутчицей, как немая, со страхом глядя, как через вагон движущегося поезда быстро идут, обдавая холодом и запахом водки, небритые мужики с мешками, пробегает милиция, тащится слепой с бельмами и с гармошкою в руках, а рядом подросток с тонкой кривой шеей, кепку протянул, и ему туда бросают монеты. Мать убрала все деньги в кармашек на нижнем белье, а мелочевку, рассчитанную на оплату постели и чай, оставила в кошельке. Но все подавали, и она подала, да и жалко слепого. А как теперь деньги достать? И старуха долго крепилась, не пила чай. Иванова предложила ей взять стакан, но мать гордо отказалась. Сходила, наконец, в вагонный туалет, вынула два червонца, а подумав, еще один.

Иванова оказалась очень словоохотливой женщиной, она говорила то по-русски, то по-татарски, осведомленная, что мать прекрасно знает оба языка, трещала, порою лихо смешивая оба языка в одной фразе (новый сленг местной интеллигенции). Иванова тараторила, разумеется, о политике, сравнивала бывшего президента Ельцина и Шаймиева, рассуждала, будет ли война, а затем и новая революция.

В отсеке плацкартного вагона, где они ехали, на верхних двух полках лежали некие молодые люди в вонючих носках, а на других, боковых, у прохода, громоздились их чемоданы с колесиками и баулы, обмотанные яркозелеными и желтыми лентами.

Увидев яркий скотч, Марфа вспомнила о бумагах мужа, которые она вот так же обклеила. А теперь вдруг ей захотелось тайком размотать их и почитать, она взяла их с собой для Альберта. Револьвер, конечно, оставила в темнушке-кладовочке Веры, в своем старом валенке, сверху насовав газет...

Старуха легла, накрылась и начала под одеялом на ощупь распаковывать, почему-то страшно опасаясь сама не зная кого.

Из соседнего отсека заглядывал к ней ребенок в кудряшках, похожий на юного Ленина, а из другого отсека явился вдруг и, стоя, внимательно слушал Иванову угрюмый человек в бородище, с синими круглыми глазами.

- У нас самая хорошая демократия, - говорила Иванова. - Но, конечно, без (мы) аптраганский (удивленно, слово переиначено на русский лад) курябез (видим)... - И что-то в этом роде дальше. Мать как бы задумчиво кивала, а у самой пальцы разрывали липкие ленты. Вот, вот и бумаги освободила.

Уже ночью, включив маленькую лампочку над головой, отвернувшись к стенке, тайком прочитала то, что написано на первом листочке. Хотя не было тут ничего такого, что следовало бы прятать от людей:

"СПРАВКА (Копия). Согласно документам архивного личного дела ст. Лейтенант Фатов Булат Ахметович, 1912 года рождения, с сентября 1939 года по март 1942 года проходил службу в рядах Советской Армии на территории МНР..."

Да, да, он о Монголии рассказывал. Но все так же - шуточками... "Лошади и верблюды. Лошади ржут, как анекдотчики, а верблюды плюются, как дамы. Степь вокруг и ветер летит с песком."

Свет в вагоне тусклый, строки расплываются. Вспомнила про фонарик, достала - очень хорошо теперь видно. Следующий листок:

"СВИДЕТЕЛЬСТВО

Дано тов. ФАТОВУ Булату Ахметовичу в том, что он учился в Военно-Политическом училище Заб. Фронта с 1.3.42 г. по 23.5. 42 года и окончил в 1942 году со следующими оценками... (Перечислялись с припискою "отл." и "хор" "основы марксизма-ленинизма", "огневая подготовка - а\ матчасть оружия,
б\стрельбы", "военная топография", "партполитработа в Красной Армии" и другие предметы).

Начальник ВПУ Заб фронта старший батальонный комиссар (ФЕРШТЕР)
Начальник уч. Части ВПУ батальонный комиссар (ЛЕВИТИН)

И про учебу в этом училище муж наверняка рассказывал, да и что тут особенного? Но почему же потом - "СМЕРШ"?

Другой листочек, меньше ладони. Вот, вот!

"Н.К.О. С.С.С.Р.
ОТДЕЛ КОНТРРАЗВЕДКИ
"СМЕРШ"
18
ЗАПАСНОЙ СТРЕЛКОВОЙ БРИГАДЫ
13 октября 1943 г.
№173
г. Ижевск,
ул. Свердлова, д. №9
Телефоны 2023; 8-42.

СПРАВКА

Дана настоящая Лейтенанту ФАТОВУ
в том, что он состоит на военной службе
в ОКР "СМЕРШ" 18 ЗСБ при 383 ЗСП
в должности Оперуполномоченного
На иждивении Фатова Б.А. находятся:
1. Жена - Фатова Марфа Андреевна
2. Мать - Фахарниса
3. Дочь - Любовь

Выдана на предмет представления льгот в Качаевский РО НКВД

Начальник ОКР "СМЕРШ" 18 ЗСБ
МАЙОР ВЕРХОВСКИЙ"

Господи, какие льготы?! Нет, нет, один раз в сорок третьем из райцентра Марфе угрюмый сержант в полушубке привез полмешка консервных банок и комкового сахара. Наверное, если что и было еще положено, на месте воровали. А на вопрос, почему муж не пишет, где он, был ответ: служит. Значит, живой. И больше ни слова. Это была единственная весточка...

Ах, милый, почему не был до конца откровенен?! Он, никогда не любивший подачек, никогда не лебезивший перед начальством, как же он попал в страшную организацию и как же там служил? Там ведь, говорили, не так улыбнешься или не то скажешь, сразу к стенке? А может быть, он и там был учителем? Учил товарищей по службе истории, патриотизму? Почему нет?

Марфа потом, потом все обдумает.

"Н.К.О. С.С.С.Р.
ОТДЕЛ КОНТРРАЗВЕДКИ
"СМЕРШ"
18
ЗАПАСНОЙ СТРЕЛКОВОЙ БРИГАДЫ
6 декабря 1943 г.
№1739
г. Киров, Смол. Области

УДОСТОВЕРЕНИЕ ЛИЧНОСТИ

Дано настоящее лейтенанту тов. ФАТОВУ Булату Ахметовичу в том, что он действительно является Оперуполномоченным Отделения Контрразведки "СМЕРШ" 383 ЗСП, 18-ЗСБригады.
Имеет при себе оружие пистолет "Я" № 1421-43.
Действительно по 31 дек. 1943 (испр. На 45) г.

Начальник отдела контрразведки
"СМЕРШ" 18 ЗАП. СТР. БРИГАДЫ (подпись неразбор.)

ФОТО, печать"

Постой-постой! Он сначала служил в Монголии, так. Потом учился в Чите. Кажется, в Чите. В любом случае где-то там: Заб. Фронт - это Забайкальский Фронт? А за Байкалом - Чита. Это уже 1942 год. Дальше - справка о родственниках - 1943 год. Выдана в Ижевске. Это здесь, совсем рядом. А вот эта, последняя справка напечатана на пишущей машинке с пляшущими буквами в г. Кирове Смоленской области. А разве в Смоленской области есть город Киров? Наверно, они нарочно так писали, чтобы ввести врага в заблуждение, если тому в руки попадутся документы?

Марфа помнит, Альбертик рассказывал (он геолог, знает!), что все, даже современные советские географические карты печатают со специальным искажением, чтобы их не мог использовать неприятель. Смешно! Вся планета сфотографирована из космоса, но законы прошлого работают...

И здесь еще две бумажки, сломанные пополам, белая и желтая:

"Н.К.О. ОТДЕЛ КОНТРРАЗВЕДКИ
"СМЕРШ"
Белорусского Военного Округа
27.9. 1944 г.
№1864

СПРАВКА

Выдана настоящая ФАТОВУ Булату Ахметовичу
в том, что ему приказом Главного Управления Контрразведки НКО "СМЕРШ" СССР № 269\сш от 14 сентября 1944 года присвоено военное звание старший лейтенант.

Начальник ОК ОТДЕЛА КОНТРРАЗВЕДКИ "СМЕРШ"
БВО - КАПИТАН ГАЕВСКИЙ"
26 сент. 1944 г.

И последняя, желтая, надорванная сбоку:

"СПРАВКА.
Н.К.О. С.С.С.Р.

Выдана уволенному в резерв в связи с болезнью ст. Лейтенанту ФАТОВУ Булату Ахм.. для приобретения дорожных документов.

Нач. ОК ОТДЕЛА КОНТРРАЗВЕДКИ "СМЕРШ"
БВО - майор КУЛИКОВ.
2 июня 1945 г.
№2672."

И всё, и больше ничего! Домой он вернулся весной 1946 года.

Где же он был почти год? Как-то буркнул: "Кому - война, а кому - мать родна..." Но "война - мать родна" никак уж не ему, не Булату! И что это за болезнь, из-за которой его ОТПУСТИЛИ? Об этом не рассказывал. И где, где он был после войны почти год? Не сидел ли он в тюрьме или в лагере? Может быть, что-то рассказывал детям? Альберту, единственному нашему мальчику? Надо будет расспросить.

Ах, как во время Марфа собралась к детям. Ведь жить ей осталось немного. Она это чувствует, не говорит даже Верочке. Левая рука немеет, это - сердце... ноги во сне сводит, икры как каменные... В последнее время во рту кисло, точно горсть медных монет пососала... Да вот и глаза плохо видят. И слезы их не промывают...

Хотела перечитать еще раз последние документы - свет фонарика стал совсем тусклым. Видно, батарейка кончилась. Спрятала бумаги в пакет и уснула. Проснулась - словно не спала, продолжала думать. "В последний раз увижу кровиночек моих..." Нет, она уже не боялась смерти, как боялась в юности, и только молила Господа во всех его ипостасях - Господа, Аллаха - чтобы дал сил ей не упасть в незнакомом месте, пока она еще раз не обнимет детей. И пока не объяснится, как бы в шутку, что она невиновата, что долго жила. И может быть, Альбертику успеет помочь. Она что-нибудь придумает.

...Рядом, на соседней полке Иванова пила чай и громко говорила с кем-то о политическом положении в стране.

- Кто бы знал, что вместо хлеба мы пекли!.. И что вместо сахара грызли...- вдруг вырвалось у старухи со стоном, но, к счастью, Иванова не расслышала.

Конечно, мать постарается предстать перед детьми иной, нежели была при их отъезде. Они уехали, тревожась за нее? Мать постарается снова быть сильной, как прежде, остроумной, веселой. Чтобы такой и запомнили...

Кого она сейчас из детей первой увидит? Еще память не потеряла - конечно, Надю. Красавицу свою, ветреную, рисковую, которая замужем за военным десять лет была, моталась по военным городкам, потом неожиданно замуж выскочила за какого-то художника-баламута... он ее, видите ли, на руках носил... А нынче вот - за адвоката. От первого мужа -Таня, от второго - Наташа. И лучше бы не рожала больше... да уж и не станет, верно, - ей под пятьдесят, отяжелела...

А какой ослепительной была когда-то Наденька: коса золотая, личико ангельское. Поступила в институт в Казани, жила в общежитии и, рассказывает, мальчик из танкового училища стал приходить к ней под окна с цветочком, стоял под дождем и снегом, переминаясь в тонких сапожках. Ходил пять лет и выходил. И она уехала с ним, бросив свою специальность. Она должна была стать экономистом, могла работать в банке, сейчас это так ценится...

Иванова, ободренная внезапной улыбкой старухи, заговорила с еще большей энергией о принципах справедливой приватизации, но по радио объявили, что поезд подъезжает к столице нашей Родины Москве, и все принялись сдавать постели, укладываться...

Впрочем, оставался еще час. В прежние годы, прощаясь с попутчиками, мать лихорадочно обменивалась адресами - казалось, эти люди стали теперь ей родные... наверняка еще судьба приведет увидеться... Но ныне? "У меня, может, и дня уже не будет, чтобы вспомнить о вас..."

Под поездом щелкали разбегаясь и сбегаясь рельсы. Мелькали подмосковные полустанки. Господи, и зачем Наденьке эта столица? Саша, ее военный мальчик, так и не стал генералом... а было, в шутку мечтали, что, нацепив золотые погоны, получит в Москве квартиру. Какая тебе Москва?! Бетонные казематы, ракетные точки... Мужики бесконечно пьют спирт. Устала Наденька, по этой причине и развелась... Другой ее парень, который подцепил ее в Иркутске и увез в Воронеж, тоже не лучше - заливал в бородатую пасть литрами красное вино, рисовал иконы и голых баб... Но вот же, носил на руках жену, крича на всю улицу: дорогу мне! Самую прекрасную несу! Кому не понравится?..

И наконец, Наденька пробилась-таки в Москву. Право же, всю жизнь мечтала. В детстве вырезала из журналов Красный кремль с зубчатыми стенами, Большой театр. Когда стала подростком, днями мурлыкала песенки Окуджавы про Арбат... Слух у нее был хороший, голосок нежный, и даже замужество за военным не сделало его грубым. Всегда выглядела как бы удивленной, наивной, с вытаращенными серо-голубыми глазами, да еще их синими тенями обведет... этакая бабочка трепетная с золотыми крылышками. Она всегда что-нибудь теряла или забывала - в магазине, в автобусе, в гостях...

- Ах!.. - восклицала, - какая же я балда! - "Балду" произносила с наслаждением, весело, даже с кратким "а" посредине - "бал-а-да".

И разумеется, всегда находился рядом какой-нибудь мужчина, юноша, мальчик, влюбленно взиравший на нее, который тут же начинал уверять, что никакая она не балда, что все нормально, что наверняка книгу с собой не брала, а портмоне украли цыгане... Люба, старшая в семье девочка, уверяла, что Надька нарочно себя так ведет, а на самом деле все помнит и ничего зря не потеряет. Может, Люба потому так считала, что ей-то достались на долю самые голодные годы в семье, когда пришлось из дня в день помогать матери обихаживать малых сестер и братца.

Люба еще замуж не вышла, окончив университет, а Наденьку уже цветами осыпали кавалеры, не говоря о том самом мальчике из ракетного училища, который узрел же ее где-то в парке на танцах и шел теперь за ней слепо и неостановимо, как по заданному азимуту некий военный аппарат, луноход... Наденьке - мороженое, Наденьке - билеты в кино, Наденьке - не хотите ли на мотоцикле покатиться?.. потом музыку послушать?.. потом и домой проводим?..

Но однажды она, всегда сонно-уверенная в себе красавица, изумила мать - ночью (уже школу заканчивала) перелезла к матери в кровать (отец был в бегах):

- Мам, я умру?.. А почему?.. почему?.. - И вся тряслась, уливаясь слезами.

Мать и сама испытала страх смерти в юности, - правда, тому были серьезные причины. Но она понимала, что и в благополучной жизни в каждое юное сердчишко западает страх смерти, и, обнимая дочь, успокаивала в своей привычной манере все преувеличивать:

- А ты никогда не умрешь, моя касаточка.

- Почему? Если все умирают...

- А ты не умрешь...

- Почему?.. - жарко шептала в ушко дочь. - Если вон и дед умер... и Ленин...

- Ну, они умерли - были старые... а ты еще молодая... а пока растешь, лекарства придумают - будете по триста лет жить...

- А ты?

- Может, и мне повезет...

- Но потом все равно же...

- Через триста лет? А пока живешь триста, там уж точно придумают, чтобы никогда не умирать...

- Да?.. - дочь замирала в руках и снова вскрикивала - сон страшный приснился.

- Спи.. спи... я, я тебя не отдам никакой смерти. Я сильная, - говорила мать среди умолкнувшей заполночь избы. Только бабка храпела на печке, как бог в облаках...

Прошли немногие годы - и Наденька стала смелой, доверчивой, привыкла, что ее все любят и оберегают. В городе шастала с полузнакомыми студентами по ночам, ездила на электричке в лес, где ей по гитару пели блатные песни: "По тундре...", "Ты помнишь тот Ванинский порт?" и прочие. Повадилась еще совсем девчонкой в рестораны, дерзко там танцевала - любила танцевать одна, и даже если с кем-то на пару, то все равно - время от времени отстраняясь и отплясывая, в упоении закрыв глаза. Ее в эти минуты все могли обнять - разрешала. Но не более того - вышла замуж, как положено, девицей...

А вот дальше в ее жизни - чехарда. Родилась Таня - Наденька рвет с Сашей. Всё началось, кажется, с того случая, когда приятель мужа Никитка Кутулин (это было под Борзей), пьяный, среди ночи на танке покатил по степям в Читу - ему написали, что жена изменяет. Под утро подняли армию, танк догнали и разбили в упор. Сгорел дурачок Никитка. И Саша, как рассказывала Наденька, после этого, тоже смертельно пьяный, орал: "Небось, и ты... когда я на дежурстве?" Наденька хлестнула его по щеке. Тот и вовсе перестал дома появляться - все на "точке" сидит, а если и явится, то вонючий от пота, серый, как бетон, невменяемый. Пьют ракетчики любую свободную минуту. А здесь еще повод - приятеля поминали... Наденька, рассказывая уже нынче матери о тамошней жизни, заламывала руки в перстнях, отбрасывала дивные свои желтые волосы с лица:

- Такая тоска!.. Все время ветер... песок... смерчи какие-то... Сашка к концу нашей общей жизни уже ни о чем хорошем со мной не мог говорить - только лапал и рычал... да еще Таньку обнимет, плачет... Мам, если война начнется, они полмира погубят, заодно и Россию... Я тебе подробно не писала - я попросилась в отпуск с Танькой, когда у него учения были, из Воронежа телеграмму дала, что выхожу замуж, прошу развода... Он, видно, все понял... прислал бумагу.

Мать помнит тот год - Надя с дочкой приехала в гости, улыбка как наклеенная, глаза блестят, вот самообладание, мамина школа! И надо же - ничего не заподозрила старуха. Только уж когда Наденька резала сыр к обеду и, вдруг бросив нож, захлюпала носом, завытирала глаза пятками ладоней.

- Что такое? - вскинулась мать. - Что? Что? Что?

- Лук... - замахала руками дочь. И мать поверила! Лишь позже, вспоминая, поняла: никакого лука и в помине на столе не было. Дочь, улыбаясь, уехала - и оказывается, в никуда. С деньгами у нее было худо, а билет оформлен бесплатно, как жене военного, - из Сибири в Россию и обратно. И она покатила поездом обратно, в Сибирь.

По дороге вспомнила: в Иркутске живет учившийся вместе с нею когда-то в институте Женя Сокол. Фамилия достаточно оригинальная, наверное, Надя сможет его найти. Он был одним из свидетелей в ЗАГСе, а на комсомольской свадьбе, пригласив на твист, вдруг признался, рыжий, жаркий, что безответно любит ее, что будет помнить до могилы. Но если Наденьке станет нужна его жизнь, то он отдаст ее легко, как спички.

С этими пшикающими спичками в мозгу Надя, решив окончательно не ехать в Читу, к мужу, сошла в Иркутске. И сняв маленький номер в гостинице "Байкал", на свое счастье (или несчастье), в тот же день через 09 узнала телефон Женю. Трубку сняла женщина, видимо, жена. Звонкий милый голосок:

- Слушаю вас!..

И Наденька, как она позже рассказала матери, бросила трубку. "Еще не хватало мне чужие семьи рушить!". Но что делать?! Надо устраиваться на работу. Однако Наденька уже давно потеряла квалификацию финансового работника, все эти годы была лишь домохозяйкой, женой при муже-майоре. Подрабатывала в военном городке то как парикмахер, то как швея - ножную машину брала у полковничихи. А Танечке-то - надо учиться. А денег - кот наплакал. И она решилась - намазала ярко губки, повесила серьги, распустила обрубок косы на левое плечо и потопала на каблуках по иркутским кривым улицам искать работу.

Время наступило веселое, говоря языком Аркадия Гайдара, который приходился дедом тогдашнему премьер-министру. Возникли уже всякие кооперативы, шарашки, ООО. Или ООО позже?.. То одна, а то и с дочкой за руку, входила, расспрашивала. Слава богу, диплом не оставила в военном городке... И ей повезло - приняли в некий "Якорь".

Этот "Якорь" к Байкалу, Ангаре и вообще к воде никакого отношения не имел. Лысый еврей Михаил Ефимович и его два зама, такие же лысые, но с усами хохлы, что-то такое покупали в ящичках и весело перепродавали, налепив бумажные яркие полоски. Сидеть бы, наверное, Наденьке через какое-нибудь время в тюрьме, но встретился-таки ей прямо на улице Женя Сокол, однокашник. Растолстел, рыжая морда, прямо тигр, раскинул веснущатые лапы:

- Наденька!..

"Судьба!.." - решила Надя и в ближайшем ресторанчике, куда завел ее товарищ юности, все ему рассказала. Он закричал, что тоже свободен, поскольку ни одна женщина ему не может заменить Наденьку. Они напились, танцевали, хохоча. Придя к нему домой, легли спать вместе. Среди ночи Надя вспомнила о дочке, которая ждет ее в гостинице, с плачем побежала к ней:

- Прости... я плохая!.. плохая!..

Как поняла мать из смущенных рассказов Нади, а больше - от пересказов Любы, с которой Надя более откровенно все поведала, - Женя оказался никчемным мужчиной. Но у него в гостях бывали интересные люди, и как-то пришел тот самый Володя, бородатый рисковый парень, художник. Они с Надей встретились глазами - и он при всех пал на колени и на коленях к ней подошел! Словно молния соединила их обоих пламенем (слова самой Нади).

Но вот и с Володей простилась Наденька в прошлом году... И кто теперь у нее, какой такой адвокат? Из Воронежа попасть в Москву не просто. Сбылась мечта доченьки...

Москва уже летела в окне вагона, подпрыгивая и развесив усы моющих улицы машин. Когда-то показывали такие фильмы: рассвет над Родины, рассвет над столицей... Мать закрыла глаза - в памяти грянуло: "Утро красит нежным светом..."

Собеседница Иванова надела очки, поджала губы, стала похожей на русскую и обняла свой портфель обеими руками.

- Имейте в виду, - пояснила, - могут вырвать и убежать.

Мать надела рюкзак, хотя было все еще рано, да и сидеть с рюкзаком за спиной тесно. Проводница вернула билеты.

И вот - старая женщина на перроне. Справа - поезд, на котором приехала, слева - бетонный овраг, пустые пути внизу, голова закружилась. Иванова что-то говорит, сверкая зубами, мать кивает, а сама думает, как бы не шатнуло ее в сторону и не упала бы она туда...

Вышли на площадь. Иванова, криво улыбнувшись, исчезла. Мать достала бумажку с адресом дочери (Вера переписала крупно, чтобы можно было и без очков разобрать): Метро "Каширское". Улица...

Значит, сначала метро. Какие-то мужчины в фуражках предлагают ей сесть в такси. Нет уж, мы не миллионеры. А метро нам известно, метро мы в кино видели. Там движется лента... главное - внизу успеть соскочить с нее, чтобы ноги под колеса не затянуло.




10. ЗАПИСКА В КОМПЬЮТЕРЕ

Вечером того дня, когда приезжал Яхъяев, Станислав и Надя вдвоем ужинали, отправив детей с деньгами на мороженое в цирк. И конечно, отправили не одних, хотя старшей, Тане, уже под четырнадцать, - с родителями девочки Маши из одного с Наташенькой класса.

Станислав наливал красное вино и торопливо - такая уж у него привычка - ел.

А у Нади кусок не лез в горло. Она все никак не могла понять, почему ей мутно и тревожно. Этот гость оказался вполне приличным человеком, говорит негромко, умно, на чисто русском языке, хоть и фамилия чеченская (да, именно чеченская) и живет в Москве... законы знает... и охранник у него тихий такой дядька, с доброй детской улыбкой... почему же веет холодом опасности от этих людей? Или любые большие деньги окружены таким холодом?

- Брось, - быстро жуя, говорил Станислав Петрович, он подмигивал и наливал жене и себе. - Это моя работа. Если я почую, что тут что-то неладно, что он обманывает меня, я соскочу с подножки трамвая. Я же не дурачок, я же Шуллер, почти шулер, ха-ха! Падва буду!

- А может, не надо бы связываться? - Надя сидела скованно, наверное, еще и потому, что перед ней на тарелке все еще клубился черным мерцающим облаком дорогой, принесенный гостями виноград, и царила в роскошных наклейках их же бутылка французского бордо. И потому получалось, что как бы и сами гости присутствуют рядом и смотрят на Станислава Петровича и на Надю.

Станислав Петрович удивленно покосился на жену.

- Деньги нам не нужны? Мы будем помогать совсем бедным и несчастным... я согласен... Но я не смогу даже бензин оплатить, чтобы ездить в нашу контору. - Адвокатский офис Станислава Петровича был на расстоянии получаса езды от дома. - Опять же лето... надо же будет куда-то поехать?! Если в Анталию, трех тысяч долларов на четверых хватит. Но если в Испанию... надо хотя бы пять. Ну и на вино, сувениры...

- Может, на наш юг поедем? - Надя исподлобья смотрела на мужа, понимая, что говорит несуразицу.

- Который? Крым - не наш юг. Да и там стреляют, воруют... загадили Крым братья-хохлы. В Сочи - обойдется еще дороже, чем в Испанию... да и опять таки по ночам пальба.

Он молча доел ужин, Надя унесла на кухню остатки еды и посуду. Станислав Петрович остался в большой комнате, он, посмурнев лицом, глядел в окно, на макушки тополей, которые доставали до окна. На тополях качались жирные вороны. Они уже вывели своих деток, скоро прилетят скворцы, и вороны начнут разорять их гнезда. Жестокий мир.

Когда Надя вернулась из кухни, Станислав Петрович обнял ее, большую, жаркую, и тихо сказал:

- Понимаю твою тревогу... Видишь, тут как посмотреть. Если он не врет - а я как бы должен ему верить - он вообще ни при чем. Но если правы свидетели... а тут еще открылось: кто-то видел его в тот день в "Праге" с Фишем...

- Который взорвался?

- Который взорвался... Ну, и добавим известную их ссору в турецком посольстве... какие-то ниточки проявляются. Ведь главное есть - мотивы... пересечение интересов... Если, повторяю, он в самом деле укокал соперника, значит, вот-вот выплывут исполнители... или мы узнаем о том, что их убрали.

- Почему он и торопится? - подсказала умная жена.

- Конечно. Тянуть резину не в его интересах. Он хотел бы освободиться от любых, малейших обвинений сразу же. Собственно, он пока идет по делу лишь как свидетель... да и эта роль притянута за уши... Просто все понимают - здесь что-то есть, а доказательств никаких. Из-за особой громкости случившегося дело копает генеральная прокуратура. Некий Садыков. Вот ведь, кстати, опять-таки, парень почему-то не русский. О чем это говорит? О том, что он не может быть человеком Фиша..

- Фамилия ничего не значит.

- Значит. Когда назначают "важняка", там прекрасно понимают, что все тут же оценят, кого, из каких народов назначали. Это ведь тоже, что-то вроде наживки в мутной воде. К Садыкову какой-то свидетель пойдет, а к Рабиновичу не пойдет. И наоборот. - Станислав посмотрел на часы. - Коротковым сказала, чтобы не задерживались?

Надя кивнула. Она попросила родителей Маши, вместе с которыми отпустила своих девочек, чтобы они держали их возле себя. В следующий раз Надя пойдет с их дочерью.

- Конечно, могут, взять на понт, накрутить ему и умышленное убийство, и организованную преступную группу... много чего. Но я почему верю ему, - Станислав Петрович на ухо шепнул Наде, не преминув при этом поцеловать и прикусить ей мочку уха. - У него дипломатический паспорт, у него визы в Швейцарию, Германию, и кажется, даже в Штаты... ему надо лететь, а он - нет. Если бы чувствовал, что над ним тучи всерьез сгущаются, он бы уже улетел.

- Но фирма-то, деньги-то здесь... зачем ему туда лететь?

Станислав как бы оторопело, но с ухмылкой посмотрел на румяную жену:

- Надин! Я думаю, у него там денег хватит на три жизни с тремя женами в трех дворцах. Так что давай уж я поработаю. Гонорар обещают царский. Ну чем я хуже Падвы? - Он ущипнул ее, как деревенский парень девицу на танцах. - Хуже, да? Хуже?

- Да что ты... - вздохнула Надя. - Ты самый умный.

Поздно вечером дети вернулись домой из цирка счастливые, никто их не обидел, дяденька Коротков довел прямо до подъезда. Уложив детей спать, Надя и Станислав еще долго тихонько баловались в постели. И все уж как бы решено было с ближайшими хлопотами мужа, но утром замурлыкала трубка, лежавшая рядом на стуле. Звонил коллега Станислава Жорик Иванов, и еще неодетый Станислав выслушал сидя в постели его сообщение.

- Н-да, - буркнул Станислав, отключая трубку. - Кто-то Мишу берет на ухват.

И стал быстро одеваться, бриться.

- Что?! - спросила Надя, еще не зная, насколько серьезнее становится дело, связанное с Яхъяевым.

Оказывается, вчера к вечеру сразу в две милицейские структуры Москвы - в Управление по борьбе с организованной преступностью и в Угрозыск - позвонил некий мужчина с кавказским акцентом и сказал, что в офисе господина Яхъяева в компьютере есть ценные доказательства причастности Яхъяева в гибели господина Фиша.

Знает ли об этом звонке сам Михаил Михайлович? Станислав Петрович набрал его домашний телефон - не отвечает. Дачу в Жуковке - не отвечает. Позвонил в офис - трубку сняла секретарша.

- Извините, Ирочка. Это Станислав Петрович, адвокат Михаила Михайловича, мне бы его на секунду...

- Он вообще-то занят... - И медлив, секретарша быстро добавила. - Приезжайте.

На часах было еще половина девятого, а в офисе Яхъяева, как понял Станислав Петрович, уже толпился народ. Конечно, милиция. И ищейки из прокуратуры.

- И с телекамерой какой-то сопливый оболтус, - пожаловалась Ирина. - Снимает вокруг себя и ухмыляется. И милиция его не гонит. Это нажим.

Объяснив Наде ситуацию, Станислав Петрович убежал. И Надя осталась сидеть дома, как на ножах, боясь за него. Может ведь еще и бомба какая-нибудь в офисе грохнуть.

В двенадцать муж позвонил. Их его торопливых слов Надя поняла, что в корзине компьютера (как это?..) нашелся текст угрожающей записки Яхъяева, адресованной Фишу.

- Ну, корзина - это архив тестового редактора, потом объясню, - и Станислав Петрович отключил трубку.

В четыре он приехал на обед, глаза у него была невеселые. Сбросил свой клетчатый коротковатый пиджак, освободил шею от галстука, сел кушать. Дети были в школе. Надя налила ему борща, и он, быстро выхлебав тарелку, рассказал, что собственно происходит.

У любого компьютера с приличной памятью есть "корзина", архив, куда сбрасывается текст, который уже отработан, но на всякий случай - вдруг он пригодится. Вряд ли Яхъяев, если бы он сочинил такую записку и напечатал на принтере, просто сбросил бы информацию с экрана в "корзину". Он бы вызвал на экран всю корзину, нашел бы там этот компрометирующий его текст и изъял бы, уничтожил - только мышку нажать. Но в том то и дело, что этот текст сохранился в архиве компьютера. Значит, мало того, что напечатали записку, а еще и сохранили как файл, почему и сбросили в "корзину".

- Могла ли секретарша это сделать от его имени, если ее купили? Не могла. Ирка - любовница Михаила Михайловича, и понимает, что, если он погорит, ее побоятся куда-либо взять. - Станислав прищурился. - Если только очень много заплатили... - Помолчал. - Но это не все. Яхъяев никогда деловые свои записки не диктует секретарше, вообще не доверяет женщинам, и тем более не пишет на компьютере, который стоит в приемной. Он это делает в своем ноут-буке. Но ноут-бук все время при нем. И в этом маленьком компьютере также есть корзина. Если бы он написал текст на ноут-буке, он бы, конечно, сбросил текст в "корзину" ноут-бука и потом уничтожил в "корзине". А еще лучше и надежней - не сохранял, как файл, и стер прямо на экране клавишей "делете". Значит, записку писал не он. А кто-то проник в приемную и сочинил.

- Там не запирается? - удивилась Надя.

Станислав с улыбкой посмотрел на жену.

- Все запирается, Надя. И все можно отпереть. Особенно если работают спецслужбы или бывшие оттуда ребята. Еще такая тонкость! Позавчера этого текста в "корзине" не было, говорит секретарша. Как раз Михаил Михайлович попросил ее почистить... ему почему-то захотелось убрать оттуда весь сор за прошлый год... ну, черт его знает почему. Он ее именно об этом попросил. И там в помине не было этой записки, адресованной Фишу.

- Ее написали вчера?!

- В том -то и закавыка, что когда выбрасываешь в "корзину" текст, рядом встает дата и час. Так вот, возле текста в корзине стояла дата того самого числа, когда был взорван Фиш. А для этого... - Станислав Петрович замурлыкал песенку, как всегда делал, когда размышлял, и подтянув к ногам кожаный кейс, достал свой маленький компьютер. - Смотри! - Он включил и кивнул на засиявший экран. - Для этого нужно поменять время в машине... понимаешь? То есть, как бы отмотать его назад... и этим ложным числом обозначить записку. - Станислав Петрович, поцокав языком, выключил ноут-бук. - У-умный парень работал, более того - основательно все обдумал заранее.

Супруги помолчали.

- Я поехал?..

- Куда?! Вечер на носу!

- Яхъяев просил. Будем создавать мозговую атаку.

- Ты окончательно решил? - Надя жалобно шмыгнула носом. - Я боюсь.

- Но я не могу бросить человека, - ответил Станислав Петрович. - Конечно, шибко черные тучи ходят. Боюсь, нам нынче летом не светит юг, кроме юга Калужской области. - Там у него был некогда купленный в деревне дом. - Но мы еще подумаем. Если найдут того, кто звонил... может быть, все еще обернется в пользу Яхъяева. Ах, деньги!.. И кто их выдумал!..




11. ПОД ЗЕМЛЕЙ

И все-таки она заплуталась в метро, в огромной толпе на пересадке, между тремя станциями. В длинном зале с бронзовыми людьми, прижавшими к коленям винтовки, опустила тяжеленный рюкзак с банками на каменный пол, села на скамейку и закрыла глаза. Видимо, эта станция посвящена войне, ополчению.

Война происходит от слова "вой"? Кажется, так объяснял муж детям в школе... Но это было позже. Многое, многое было позже.

Как странно складывается судьба. Попала в гости - и уже судьба. Мать отговаривала ехать - новогодние морозы стояли, земля трескалась, но отец снарядил подводу, дал два тулупа, с рыжей изнанкой и черной изнанкой - и девочку, которой шел 14-й год, увезли в другой район, в районный центр, к русским людям с фамилией Еруслановы.

Почему судьба? Да потому, что пока была в гостях, в ее родной деревеньке под названием Курай активисты района, работающие по раскулачиванию, отняли у отца и матери дом, лошадь, обеих коров, кур, зерно, а их самих вместе с братьями Марфы отправили в ссылку, в далекую Сибирь.

И как-то так получилось - в спешке и криках страшные люди про девочку из семьи Султанбековых забыли. А Ерусланов-старший, хоть и в другом районе проживает, узнал о случившемся - есть у народа свое радио, и объявил соседям, что приехавшая в гости девочка - его племянница, у нее, после смерти близких, плохо с речью, зовут Марфа, Марфута (а звали-то ее по-татарски - Мафтуха). Поскольку худенькая, маленькая, сказали, что ей 11 лет, отдали в русскую школу. И это уж потом, в десятом классе, она познакомится с учителем Булатом Фатовым...

Кто таков был Ерусланов Степан Петрович? Плотный, как борец, дядька с круглой лысой головой, с подвинченными вверх усами, был известным в Прикамье селекционером, и познакомились они с отцом Марфы Ибраем как раз на "энтой почве", как шутливо объяснил, притопнув, Степан Петрович. Они вместе оказались в 1924 году на выставке хозяйственной продукции в Казани и получили там почетные грамоты от революционных начальников. Марфа помнила: в детстве она ела картошку очень вкусную, как масло, белую, в тонкой кожице. И пшеница росла у отца крупная, устойчивая при ветре и дожде.

Степан Петрович позже говорил Марфе, что отец ее был необыкновенно одаренный татарин, ему бы в Тимирязевскую академию... Но НЭП прикрыли, хороших хозяев объявили кулаками, сам Ерусланов спасся тем, что сразу, вместе с грамотами отдал все свои сорта в колхоз, и что немаловажно - назвал их как можно более звонко: еруслановская-красная, еруслановская-коммунистическая... Как тронешь такого хитрого?

Правда, иной раз он будто нарочно судьбу пытал. Выпивая, даже при случайных людях, пристукнув пустым стаканом об стол, крякал и произносил рискованную свою присказку:

- Кр-репка Советская власть! Придется мне в колхоз вступать...

- Ты уже вступил! Вступил одним из первых... - напоминала на всякий случай окружающим приемная мать Марфы, тихая, синеглазая Екатерина Павловна. Она и сама любила шутку, только шутила вполголоса. Марфа помнит до сих пор ее ласковый говорок:

- Не вздыхай глубоко, не отдадим далеко... хоть за курицу, да на нашу улицу...

Степан Петрович, глядя на тоненькую Марфу, иногда тихо ворчал:

- Если есть ад и есть там самая большая сковородка на углях, именно на нее попадут дураки, что позарились на дом твой. Ну, что у вас было? Лошадь, так? Две коровы?

- Еще собака Дус... - бормотала Марфа.

Степан Петрович гневно вспыхивал щеками и утирал глаза кулаком.

- Но не мельница же! Не завод! Ох, зависть человеческая... ты страшнее пожара в пустыне!

Хорошо у них было Марфе, ведь если б в дурную семью попала - в омут бы бросилась, так тосковала по своим. Здесь рассказывались иные, русские сказки. И если раньше девочке снился страшный мохнатый лес и костлявый леший Шурале, которому остроумный герой легенды защемил пальцы в трещине дерева, то теперь во снах Марфы бегали медведи и медвежата, и кудахтала рыжая курочка, которая несет золотые яйца. Марфа понимала, что курица не может нести золотые яйца (у нее и в своем доме были куры), но Екатерина Павловна подмигивала:

- А вот наша в високосный год несет... - И Марфочка ждала, когда же придет високосный год, и 29-го февраля на сеновале курочка Еруслановых снесет тяжелое золотое яичко. Славная семья, добрые люди...

Только через одну непременную условность пришлось пройти пионерке, от рождения татарке, - через тайное крещение. До сих пор перед глазами Марфы баня местного попа, в предбаннике - обыкновенная большая деревянная бочка с водой, с двумя, слегка вкривь завязанными обручами из листового железа. Поп в рясе, с большим серебряным крестом, размером с молоток. И еще икона в другой руке. Помощник попа (кто он, дьячок? служка?) в эту бочку окунает крохотного младенца. А как Марфу сунешь туда - ее только окропили из бочки и прочитали молитву. И дали маленький оловянный крестик, в дырочку которого приемная мать вдела льняную нитку. И Марфа, стыдясь (пионерка же!) и гордясь одновременно (а вот мы такие!), надела крестик.

- Запомни, ты крещена четырнадцатого февраля, в день мученицы Марфы... Она твоя заступница.

Но Марфа так и не решила про себя, в какого же Бога верить. Наверное, если он есть, он един, только для разных народов на самые разные имена откликается. И смотрит он сверху денно и нощно миллиардами глаз солнца, луны и звезд, а может быть, еще и глазами птиц и змей, коров и рыб, которых мы считаем неразумными... да еще слушает ушами трав и деревьев... и видит всё, и слышит, и помнит всё. И если кто-то что-то позабыл или делает вид, что забыл, он может напомнить или сном вещим, или разящей молнией крест-накрест, или встречей с неведомым странником...

И не сам, конечно, распорядится - поручит ангелу, тому самому, что в стихах Лермонтова летит "по небу полуночи"... Марфа никогда не забудет, как Булат, задыхаясь от восторга, читал эти стихи... и у него получалось порою "по небу, по луночи..." Ах, правда, иной раз так хочется, когда уже память слабеет и события прошлого перетолкованы властями да и самим народом... так хочется сердцу услышать истину, КАК ЖЕ ВСЕ БЫЛО НА САМОМ ДЕЛЕ?



РАССКАЗ ПОЛУНОЧНОГО АНГЕЛА:

Как сказано в Евангелии от Иоанна: Мы говорим о том, что знаем, и свидетельствуем о том, что видели.

Марфиньку любили в чужом доме, но тоска по родным словам, по непонятным, но милым молитвам матери и бабушки сушила сердце девочки...

Через многие годы старик Ерусланов попытается помочь ей найти своих близких, но они как в воду канули. После войны один обритый, весь в зеленке землячок, вернувшийся из-за Урала, говорил, что будто бы слышал о неких ссыльных Султанбековых, но не в Сибири, а на севере Казахстана...

После лета 1953 года Степан Петрович слал запросы в Алма-Ату, в НКВД, а после 1956 года и в Москву, гневно требовал, но ни звука. А потом старик сам рухнул жарким летом прямо у ворот своих, на улице, возле поросенка, лежавшего в высохшей луже, - случился второй инфаркт.

Марфа с Булатом к тому времени жили в другом селе, и пока письмо дошло, и они приехали, старика уже похоронили. Марфа поплакала на могиле, обняв приемную мать, и второй раз осиротела, перекрестилась за упокой его души.

Зажгла свечку, подержала в ковшике ладоней возле деревянного креста, - вокруг рыжая жесткая трава, великая сушь - не дай Бог...

Булат раздосадованно скалился - лишнее, Марфа, нет никакого загробного мира... Но он заблуждается, истинно говорю. Хотя вины его тут мало.

До революции в России было 4 духовных академии, 58 семинарий, 1250 монастырей, 55173 православных церквей и 25000 часовен, 4200 католических храмов и 25000 мечетей, 6000 синагог и более 4000 молитвенных домов, всего около 360000 священников. К концу 1919 года в живых осталось 40000 священников.,

В 1922 году, когда Марфе было всего еще четыре годика, Чрезвычайная Комиссия по борьбе с контрреволюцией и спекуляцией начала с того, что надумала прежде всего переменить руководство в церкви. Был арестован противник новой власти патриарх Тихон и расстрелян в Петербурге митрополит Вениамин, а в Москве казнили тех, кто разносил воззвания Тихона. А сколько по России было арестовано митрополитов и архиереев - несть числа.

Ленин, тогдашний вождь, маленький лысый человек с бородкой, прямо призывал огненными телеграммами своими: вешать попов! Арестов и ссылок не избегли и простые верующие люди, монахи и монашенки... И не только православные - в Сибирь гнали муссаватистов из Азебрайджана, дашнаков из Армении, сионисты из общества "Гехалуц"...

Слова Маркса: "Религия - опиум для народа" стали законом. Кровью и унижением, сладким обманом людей создавалась новая религия - коммунизм.

Ссылались те, у кого были дворянские корни, и просто окончившие университеты. Возникла уничижительная кличка, дошедшая до 90-х годов: "Шибко умный, не наш".

Везде искали вредителей - гнали в глухие края инженеров, конструкторов, думающих рабочих, директоров. Может быть, потому, что в большинстве своем эти люди не принимали оголтелого атеизма победителей, а значит, могли вредить не делом, так словом.

После вынужденной передышки в эпохе виселиц и маршей - после НЭПа - взялись и за крестьян, "кулаков" и "середняков", на которых указали крестьяне победнее и все, кому не лень, даже если те с иконами или Кораном в руках рыдали на улицах возле своих ограбленных домов...

Создавалась новая церковь - церковь Ирода...

Великий русский писатель Иван Бунин записал в своих "Окаянных днях": "Съезд Советов. Речь Ленина. О, какое это животное!"

Ульянов-Ленин приехал в Россию, как уже абсолютно доказано историками несмотря на истерический вой левых философов, - с немецкими деньгами, в запломбированном вагоне во главе группы единомышленников: здесь были и его жена Крупская, и его любовница Инесса Арманд, и Г.Усиевич, и Г. Зиновьев (Апфельбаум), и Д. Розенблюм, А. Абрамович, и М. Гоберман... всего 27 человек.

Они прибыли вершить революцию - свой храм на крови 110 миллионов...

Но об этом позже...

Прости, Господи, тех, кто не ведал, что творил... И не прости, Пресветлый, тех, кто знал, что делал своими черными руками...

......................................................

А ведь все могло в тот давний, страшный год повернуться иначе! Марфа хорошо помнит, она уже успела соскучиться в гостях у Еруслановых, на Крещенье собралась домой, в милую свою деревушку, Степан Петрович договорился насчет лошадей, да что-то остановило проницательного человека. Сорока с небес мигнула? Или все на свете случайность? Как знать...

Где бы сейчас была Марфа-Мафтуха, вернись она в Курай? Ее ожидала голодная смерть в ледяных казахских степях? Или она с родителями сбежала бы потихоньку в чужой Китай? Поговаривали, что и такое случалось со ссыльными в смутные для восточных окраин поздние тридцатые годы...

Как страшно, как больно потерять родных. Тысячу раз Марфа обманывалась на улицах городов и сел России, принимая какого-нибудь лысого и курносого деда за своего отца (он был лысоват и курнос), а какую-нибудь сутулую морщинистую бабку за свою мать. Но ведь судьба если что подарит, то что-то и отнимет. Если бы Марфа была выслана вместе с родителями, то не встретилась бы никогда с будущим мужем...

Они познакомились в 1936 году, Булат был старше ее на семь лет, Марфе исполнилось всего пятнадцать. Девочка вытянулась, очень хорошо, звонко говорила по-русски, замечательно пела, ее звали в школе Колокольчик. К этому времени Булат успел закончить в райцентре сельхозучилище, поработать там комсоргом, а затем по специальному направлению партии принял участие в тех самых мероприятиях, которые именовались раскулачиванием...

Много раз в дальнейшей жизни Марфа с ужасом спрашивала в тайных снах себя: "Не он же, не Булат же моих близких обидел?" И отвечала себе в слезах: "Нет, нет!.. мы жили в другом кантоне!.." Тогда были кантоны, не районы.

Как странно плетет судьба свою сеть - нечаянно ступишь вправо или влево - что-то назад пружинисто оттолкнет, на основную тропу. Были в жизни Марфы опасные минуты: на сенокосе босая рассеянная девочка едва не наступила на гадюку, но Степан Петрович в секунду подцепил ее сверкающей косой... В деревне местный милиционер, Дмитрий Михайлович, друг Еруслановых, начал как бы в шутку свататься к юной Марфе. У него были застывшие, светлые, почти белые, как куриные яйца, глаза. Марфа его боялась. И опять-таки Степан Петрович спас: понял, что парень Марфе не нравится, и хотя отвадить от дома сразу не смог, опасался его, наверно, - пил с ним несколько раз самогон, пел песни, отвлекал... И тут во время появился Булат Фатов!

Школьный учитель, он пришел и пригласил Марфу на концерт спеть хорошую советскую песню. Сам же и подыграл на гармошке.

В зале клуба на длинных прогибающихся скамейках, лузгая подсолнечные или тыквяные семечки, сидел местный народ, здесь и Еруслановы, дядя Степан и тетя Катя, и тот самый милиционер. Дмитрий Михайлович был сумрачен и, возя сапогами по полу, сверкая глазами, о чем-то думал - наверняка о Марфе...

Марфа страшно трусила, что он догадается, что она чужая в семье - у нее личико смуглое, вовсе не русское, и косы черные. Милиционер же состоял в родстве с русским священником Никифором, и наверное, еще по этой причине приемные родители уговорили Марфу окреститься. Чтобы Дмитрий Михайлович, если и отступится, не навредил бы, заподозрив истину...

Но вскоре его убило молнией в грозу: милиционер стоял с ведром на крыше, не давая перекинуться пламени с горящего дома... С неба ударила с коротким хрустом огненная плеть, и Дмитрий Михайлович рухнул, стал, как смола, а от ведра только пар остался да ржавый комок жести... Как ни грешно думать, если Дмитрий Михайлович мыслил погубить Марфу, не Бог ли ее спас? И стало быть, это ничего, что она окрестилась...

Она ведь и Булату не сразу рассказала о своих родителях, ой не сразу... А он, Булат, подробно и обо всем - ему было бояться нечего. С гордостью и запальчиво говорил-кричал:

- Это наша власть! Я лично из бедняков! Мой отец пастух, дед был пастух. Мы были неграмотные, тупые, как грибы. - Он любил сравнивать людей с птицами, зверями, цветами. - А теперь хозяева, как медведи в лесу!

- А почему у тебя фамилия какая-то русская? Фат - это легкомысленный человек?

- Нет фат, а Фоат! Фоатом звали деда... это арабское имя! А писака, русский... который оформлял справку, написал не Фоатов, а Фатов! Я когда-нибудь переделаю! Мы весь мир переделаем! Будет сплошное электричество!

О, какой он был тогда лихой, крикливый, Марфа даже прозвала его Скалозуб (из пьесы Грибоедова прозвище), думала - обидится, а он еще пуще - глаза сияют, зубы сияют, немножко расходящиеся, как лучи солнца, весь как вихрь!.. Сама-то Марфа печальна, и это вводило в заблуждение многих парней.

- Тихая она, скромная...

Конечно, дай Бог любому сироте таких приемных родителей, как Еруслановы. И дети у них подрастали уважительные: Александра, сильная, как парень, молчаливая и честная, Любочка, чуть постарше Марфы, все время напевает под нос, славная душа, наверное, поэтому через несколько лет Марфа назовет свою первую доченьку Любой. Но ведь все равно - чужой дом.

Марфа лишнего не возьмет со стола, лишний раз не пожалуется, даже если ее кто обидел - братишка Петя бегает вокруг, дерзкий, горластый, то собачку на Марфуту натравит, а то огромного красношерстого кота бросит: лови. Об этом разве можно рассказать Булату? Несерьезно. Он-то о переустройстве мира думает, о всемирной революции...

Марфа могла разве что поведать тихим голоском о своей крохотной деревушке Курай с соломенными крышами, прилепившейся к подножию горы. Наверное, потому Курай (Свирель), что деревушка стоит на ветродуе, вся в снегах жестких по самые окна, к весне сугробы становятся - как каменный панцирь. Братья из них выпиливали кубы снега и сносили в погреб.

Однажды Марфа уговорила отца и братьев взять ее в город на базар, в райцентр, за двенадцать километров. Отец всю дорогу, закрыв глаза, пел тихие волшебные песни про лес, про поля, про птиц, про золотой закат над речкой. Дочь заставил ехать на возу, но лошади был тяжело, Марфа соскочила и посеменила пешком, как и мужчины, вот и замерзла, будто ледышка.

Но она сама напросилась, поэтому не жаловалась, шла, гордая, скособочась сквозь буран, прикрывая лицо варежкой. Лошадь смешно выкатывала под ноги на дорогу горячие яблоки, и это было вовсе не противно, снег сек скулы, но знала бы девочка, подмерзая тогда, что этот длинный день будет когда-нибудь вспоминаться, как самый счастливый день в ее жизни...

А Булат, наоборот, с особой, ожесточенной радостью вспоминал именно тяжкие дни: и голод в избе, когда крапиву ели, кору отваривали, и холод, когда саманом топили, и про мышей, которые по потолку бегали, как мотоциклисты в цирке, и про красную чесотку, когда дед Булата, исцарапав себя до крови, прыгнул в речку и напугал сома - тот выскочил на мель, а Булат его цоп, хоть и скользок сом, как поршень!

- Бабушка отвела меня в медресе, к мулле, и сказала: мясо вам, кости мне.. Это означало: он может бить меня, сколько ему угодно, лишь бы кости остались целы... Мулла был кругломордый, как барсук. Но я хорошо учился! Я до сих пор знаю арабский... мы и за Черным морем революцию раскочегарим! Веришь?



ДОПОЛНЕНИЕ ПОЛУНОЧНОГО АНГЕЛА:

Ко времени знакомства этих славных людей Булат Фатов уже три года преподавал в школе зоологию, историю, географию, труд и военное дело. Зоология - это жизнь животных... история - как жили люди прежде... география - где что расположено на земле... труд - людская страсть создавать предметы и сады... а военное дело - наука убивать других людей.

Первый вопрос, который задал Булат ученице седьмого класса, стоя над ней, высокий, в кудрях, очень похожий на Аполлона из книжки:

- Ты чего же такая маленькая? Можешь ведь заблудиться среди полыни, чикертка' сыман (как кузнечик - на татарском наречии).

Марфа смертельно обиделась и, горделиво вскинув головенку, не ответила. Только в горле жгло.

- Надо больше кашу есть... и лук...

Издевается? Но вскоре она узнала: молодой учитель всем говорит, какая это умненькая и симпатичная девочка. "Прямо принцесса из кино. Только ей не передавайте, а то в артистки сбежит". И ведь угадал! Марфа однажды видела еще в своем селе Курай артистов из Казани - они играли в сельском клубе (бывшей мечети) очень смешную пьесу Г. Ибрагимова про сватовство, и девочка была потрясена красотой лиц актеров и актрис. А как одеты!

Марфа, тогда Мафтуха, сидела на скамейке в ватной фуфайке, в больших валенках, ноги внутри обернуты старыми шалями. Фотографий той поры не сохранилось, но есть карточка, снятая, когда она уже замуж за Булата вышла: стать гордая, личико узкое, прелестное, носик прямой, глаза сияют, как звезды. Но тень печали лежит на сомкнутых скорбно губах...

Однако до свадьбы еще было далеко. При школе создали общежитие, где теперь жили с осени до весны ученики из других сел. Эти школьники собирали железо, валявшееся на земле, кости, из которых, говорили, варят мыло. Марфа, сама не зная зачем, подружилась с "кукушкиными детьми", как их называли, приносила хлеба из еруслановского дома. Иногда мальчики и девочки, сварив обед, звали ее, и она, хоть и не была голодна, садилась вместе с ними. Кто-то донес Степану Петровичу, что его племянница ест у чужих, позорит его, но он, видимо, понимал, что с ней творится, сказал своей опешившей от странного слуха жене: "Да пускай!.. Наши девки для нее взрослые, а Петька маленький для разговоров..."

Впрочем, в интернате заметили, что она не ест свинину, как татарка. Здесь было много и татарских детей, и они не ели свинину, а привозили варить баранину. Мальчики почему-то жили лучше девочек, и чтобы дружить с ними, вернее, с их родителями, девочки стирали одежку однокашникам. Всего их жило в общежитии около семидесяти человек. Весной под руководством учителей сами сеяли пшеницу для школы, убирали, молотили, веяли, пекли. Девочки таскали воду для кухни и уборки, порою за день приходилось до сорока раз пробежать с коромыслом до колодца. К зиме солили капусту и огурцы. Школьную свеклу и морковь уносили на хранение в склад, бывшую церковь, а ночью тайком бегали туда: украдут пару свекол и торопливо сварят, да не доварят...

Марфа подружилась с девочкой Лизой, красивая была девочка, синеглазая, умерла от туберкулеза в десятом классе... Марфа помнит, что она осенью все какую-то траву по холмам рядом с козами щипала. Другие девочки тоже собирали травы, толком не зная, съедобная или нет. Болели. Директор Касымов однажды собрал бледных голодных девочек и закричал на них: "Вы знаете, что в ваших желудках делается? Уж лучше чаю попить, чем черт знает что жевать." Он отсыпал из своих запасов в бумажный кулек девочкам чаю. "Смотрите у меня!" Палец на стол положит и стучит им. У него этот палец был все время обмотан тряпочкой.

Лиза, бедненькая, все уговаривала Марфу бросить учебу и бежать в Казань, поискать там денежную работу, но директор, как-то узнав про их тайные мечты, сказал Марфе, что сообщит в районный комитет комсомола (а ее недавно приняли в комсомол - это была такая молодежная организация на бывшей святой Руси, и Марфу выбрали вожатой в младших классах) и ее исключат. "Не ищут счастья на стороне, - гремел Касымов. - Его куют на месте!" Лизу он почему-то не ругал, наверное, жалел, только Марфу. И Марфа согласилась. А его перевязанный палец она видит до сих пор во снах...

Булат же, прослышав о разговоре директора с маленькой комсомолкой, долго веселился и зубы скалил. Марфа еще не понимала, что он к ней очень даже всерьез относится, следит за ее маленькой светлой жизнью. Вечерами она бежала с подругами играть в избу на окраине, где девочки садились на коленки парням постарше, а те "торговались" с ведущим игру: получали наотмашь ремнем по ладони, если не желают передать красавицу на другие коленки. Из-за Марфы многие уходили домой с опаленными и ободранными ладошками. Зато ее угощали то куском очень жесткого сахара, то булочкой, и она складывала трофеи в кармашек кофты, относила потом бледной кашляющей Лизе...

И вот здесь-то, на посиделках, в желтом игривом сумраке почти гаснущего фитиля керосиновой лампы однажды появился высокий, с суровым лицом Булат и, сделав два шага, выдернул ее из компании подростков.

- Не стыдно? Ты не должна бродить по таким сомнительным вечеринкам.

- Почему?- спросила Марфа, хотя прекрасно понимала, почему.

А он не нашелся, что ответить, покраснел, как чёгендер (свекла). Они молча вышли на улицу и разошлись. И долго еще потом не виделись. Но издалека друг за другом против воли следили...

Он был сильный, подтягивался на турнике раз сорок, быстро бегал - обгонял школьников, дальше всех кидал чугунную гранату, мог стоять на руках, и если при этом видел Марфу, показывал узкий красный язык. Наверно, от смущения... Не дразнил же он ее?!

На уроках он оставался таким же подвижным, весь как на шарнирах, хохочущим и быстро говорящим, и если особенно ловко закончил фразу - выставит смешные нижние зубы. Он поражал Марфутку познаниями в зоологии и истории. Помнил, какие тигры в каких странах сохранились, когда были совершены самые знаменитые изобретения человечества, когда и где гремели войны, сколько народу погибло, какие где правили цари-короли, когда кто кого свергал...

А вот о том, что происходило в эти же дни рядом, или почти рядом с ними в России, он не говорил. И никто здесь, в деревне, об этом не говорил. А происходили страшные судебные процессы. Еще вчерашние сподвижники Ленина и Сталина каялись в своих прегрешениях, признавались, что были шпионами иностранных государств или готовили покушение на вождя...

Правда, их речи вряд ли в этих местах кто мог прочесть. В московских газетах печатались выдержки, но московские газеты приходили только в райком (кантонком) партии. Здесь же можно было подержать в руках лишь республиканскую газету и местную газетенку, а там одни призывы: "Расстрелять убийц Кирова!", "Забьем осиновый кол в гнездо предателей!", "Осудим врагов трудового народа!"...

Были осуждены, брошены в тюрьмы или сразу расстреляны Н. И. Бухарин, "любимец партии" (слова Ленина), А. И. Рыков, Х. Г. Раковский, всего около двадцати известных деятелей партии ВКП (б). И уж, конечно, ни Булат, ни Марфа в те годы не могли прочесть прощальных писем этих людей, оставленных женам, детям, которых также ожидала тюрьма и смерть. Самое ужасное, что многие ушли из жизни, продолжая верить Сталину. Вот что писал Николай Бухарин в тайном послании "Будущему поколению руководителей партии":

"Ухожу из жизни.Опускаю голову не перед пролетарской секирой, должной быть беспощадной, но и целомудренной. Чувствую свою беспомощность перед адской машиной, которая, пользуясь, вероятно, методом средневековья, обладает исполинской силой, фабрикует организованную клевету, действует смело и уверенно...

...Любого члена ЦК, любого члена партии эти "чудодейственные органы" могут стереть в порошок, превратить в предателя-террориста, диверсанта, шпиона. Если бы Сталин усомнился в самом себе, подтверждение последовало бы мгновенно.

...Грозовые тучи нависли над партией. Одна моя ни в чем не повинная голова потянет еще тысячи невиновных. Ведь нужно же создать организацию, "бухаринскую организацию", в действительности не существующую...

... С восемнадцатилетнего возраста я в партии, и всегда целью моей жизни была борьба за интересы рабочего класса, за победу социализма. В эти дни газета со святым названием Правда печатает гнуснейшую ложь, что якобы я, Николай Бухарин, хотел уничтожить завоевания Октября, реставрировать капитализм. Это неслыханная наглость, это - ложь, адекватна которой по наглости, по безответственности перед народом была бы только такая: обнаружилось, что Николай Романов всю жизнь посвятил борьбе с капитализмом и монархией, борьбе за осуществление пролетарской революции...

... В эти, может быть, последние дни моей жизни, я уверен, фильтр истории, рано или позлно, неизбежно смоет грязь с моей головы.

Никогда я не был предателем, за жизнь Ленина без колебаний заплатил бы собственной. Любил Кирова, ничего не затевал против Сталина.

... Прошу новое, молодое и честное поколение руководителей партии... восстановить меня в партии."

Господи, прости нам заблуждения наши! Эта страшная организация, именуемая партией, никогда не покается и будет проклята. Николай Иванович, когда в 1936 году по командировке Института Маркса-Энгельса, был в Париже, сказал супругам Ф.И. и Л. О. Дан о Сталине более откровенно: "Он несчастен оттого, что не может уверить всех, и даже самого себя, что он больше всех, и это его несчастье, может быть, самая человеческая в нем черта, может быть, единственная человеческая в нем черта, но уже не человеческое, а что-то дьявольское есть в том, что за это самое свое "несчастье" он не может не мстить людям, всем людям, а особенно тем, кто чем-то выше его, лучше его..."

Но он же, Бухарин, сказал жене Дана: "Стать эмигрантом? Нет, жить, как вы, эмигрантом, я бы не смог... Нет, будь, что будет... Да может, ничего и не будет."

Было.

И много невинных, умнейших, честнейших, пусть в чем-то заблуждавшихся (кто не заблуждался в жизни, бросьте в меня камень!), но желавших счастья народу полегло под кровавой секирой. Однако трагедия в том, что в глубинке России большинство наивного и напуганного народа старалось вообще не думать об этих судилищах, об этих расправах...

Тетрадок в школе не хватало, писали на газетах, на серой бумаге. Стихи, которые Булат посвятил Марфе перед сватовством, были начертаны крупно именно на газетном листе, между печатных строк о добытом в поле турнепсе, и жаль, что этот лист распался с годами на четыре меньших листочка, а затем и вовсе они сгинули... Но Марфа никогда не забудет немного высокопарные строчки Булата о ее "божественной улыбке". О том, как она, эта улыбка, повелевает жизнью природы как минимум в нашем районе.

Он вообще любил высокий слог поэзии и плаката, читал, задыхаясь, громогласные стихи "татарина" Державина про царей, которые умрут, как их "последний раб умрет". Но ценил также мрачного Лермонтова и стихи нежного татарина Тукая. Знал великолепно древнегреческую мифологию, любил листать и показывать стесняющейся Марфе (и от этого делающейся на вид очень суровой) тяжелую старинную книгу, невесть как ему доставшуюся: там сверкали фотографии белых, из мрамора, нагих людей - Аполлона, Венеры... Однажды сказал странные для Марфы слова: "Вот скажи, красивы лошади... овцы..."

Марфа поначалу не поняла, о чем он, согласилась: да, у них дома, во дворе, жили одна лошадь и две коровы, старая и молодая, лежали, жевали... очи у них большие, как у индусских артисток...

Булат почему-то рассердился, потемнел лицом, потом рассмеялся, тихо объяснил, заглядывая ей в глаза: "Красивы волки, тигры, жирафы... да, но нет ничего прекраснее человека! Всё, что на нас, поверху - обман, согласись? Театр может наклеить на артиста бумажки цветные - и кто-то издали подумает: это роскошная одежда. Или могут глаза синим обвести - и подумаешь, большие синие глаза. А вот у тебя, как у будущей смерти моей, - черные звезды!"

- Да ну тебя, Булат-абый, - обиделась девушка.

Булат долго смеялся. А потом долго разглядывал Мару. Чего он терпеть не мог - всяких украшений на пальцах и ушах, а особенно румян, помады (у людей есть такие краски в трубочках- красить губы). Марфа насчет помады была решительно согласна (это ее любимое в те годы слово - "решительно"), но серебряное колечко, оставшееся внучке от бабушки и уехавшее вместе с Марфой в русскую деревню, иной раз надевала, а уж бабкины мониста с арабским буквами на кругляшках - секретно и всегда хранила под воротничком рубашки, для верности крепко затянув красным галстуком. И еще сохранилась памятка от дома - все зимы Марфута укладывала вокруг тонкой своей шеи бордовый шерстяной полушалок, который ей связала мать и в последнюю минуту набросила. Этот полушалок очень ей шел, и она долго его хранила. Где ныне этот полушалок? Птички растащили по белу свету? Или она своей первой дочери Любочке когда-то отдала, а уж у нее он обветшал и разлетелся по земле, по норам маленьких зверушек?..

А в тот день Марфа стирала в сенях. Наденьки на свете еще не было, только недавно родилась Люба, сидела, черноглазенькая, худенькая, в зыбке, прикрепленной пружиной к потолку, а рядом с вертлявой зыбкой на стуле - сутулая, как сугроб, бабушка Фахарниса, мать Булата (приехала жить к ним), закрывая и открывая глаза, мурлыкала татарскую колыбельную.

С треском оттолкнув прочь открытую дверь, как пьяный, с крыльца в сени нырнул муж - лицо темное, будто пожар тушил.

- Что, дорогой? - спросила мать, разгибаясь над сизым алюминиевым корытом. - Опять председатель колхоза зерна не дает? - Муж в ту пору был уже директором школы, и забот у него прибавилось - интернат для сирот при школе расширился, много появилось в последнее время сирот, хотя голод к 1939 году миновал....

- Марфа, я ухожу в армию, - голос у него пресекся. Марфа глянула на него и чуть не упала: господи, неужели война?! Не зря писали, хоть и осторожно, про события в Европе, не зря по СССР поскакала отчаянная песня: "Если завтра в поход..."

Почему-то взявшись за руку, они прошли в избу. Дочка в зыбке и мать Булата на табуретке дремали. Булат подтянул гири у часов на стене.

- Маря... - повторил он и обнял жену. - Со мной говорили из района. Я коммунист.

- Да? А по радио ничего не говорили..

- Ты не поняла. - Булат оглянулся на спящую старуху и шепотом разъяснил. - Хоть и просили молчать... меня... меня рекомендуют в... в особые войска.

- В химические? - с ужасом спросила жена. Почему-то более всего она боялась химических войск, вид противогаза вызывал у нее оторопь. Все эти газы немецкие - фосген и прочие - одними своими названиями уже пугали ее. - Химические?

- Нет, сказали: агитировать... - Булат недоуменно пожал плечами. - Может быть, в тыл врага?

"А где враг?.. - недоуменно смотрела на него Марфа. - Или какая-то тайная война?"

- Что ж... если надо... - И Марфа заплакала.

И Булат ушел - пешком через зеленое, недавно засеянное поле вдоль узких березовых насаждений, именуемых сталинскими защитными полосами, в райцентр. И от него было только одно письмо - через месяца два. "Милая жена, - писал он как-то холодно и казенно. - Добрый день. У нас все хорошо. Служба идет хорошо. Все будет хорошо. Я тебя целую, а также целую нашу доченьку." И хоть бы два слова, где стоит их часть, какая обстановка вокруг, какая природа... А дальше - молчание на целых шесть лет. Оставалось только втайне молиться и ждать, надеясь, что жив. Вся надежда на великого вождя Сталина - что не допустит.

Но в этом же году, 17 августа, не муж ее, а совсем другой человек, некий Федор Раскольников написал "Открытое письмо Сталину", которое в СССР, конечно, никто не увидел, кроме самого вождя и его ближайших подручных. Напечатали на Западе и зачитали по радио, но в ту пору детекторные приемники пионеров и комсомольцев СССР ловили только длинные волны, Москву. Раскольников писал:

"Сталин, Вы объявили меня "вне закона". Этим актом Вы уравняли меня в правах - точнее, в бесправии - со всеми советскими гражданами, которые под Вашим владычеством живут вне закона. Со своей стороны, отвечаю полной взаимностью: возвращаю Вам входной билет в построенное Вами "царство социализма" и порываю с Вашим режимом. Ваш "социализм", при торжестве которого его строителям нашлось место лишь за тюремной решеткой... далек от истинного социализма..."

Были в стране, окружающей Марфу, еще и другие письма, записки на волю из тюрем: Сталину, мольбы и проклятия, вопли из застенок, но пока чаша сия миновала и Марфушку нашу, и ее мужа. Прозрение приходит позже.

Огн вернулся в 46-ом. Вернулся хмурый, с тоскливыми, затравленными глазами. Впрочем, когда выпивал водки, а выпивал в первый год часто, на лице появлялась странная усмешка. Стрелял на огороде из пистолета в воткнутую стоймя доску. А ночью во сне скрипел зубами и плакал.

- Что с тобой? - спрашивала утром жена. Он молчал. Поняла одно - был в каких-то частях, где сами проверяют своих. Однажды у него сорвалось:

- Я хоть не стрелял, когда бежали от страха назад... Бедные Робинзоны.

Какие Робинзоны?.. Это из книги Даниэля Дефо? Наверное, бредил от усталости. Высокий, с кудрями, как-то вмиг облысел. Его вновь назначили директором школы, но он продолжал пить - даже в кабинете своем, скрытно от людей. Слух пошел, что водку хранит в глобусе, заливает всклень. Но это же ложь, она бы вся тут же вытекла. Но пил - это факт. Может быть, Наденька родилась слабой из-за этого... плакса была ужасная...

Причины слабости Булата нам, в небесах, были понятны. Он умный человек, он многое повидал на войне, видел, как любого ни за что могли уничтожить, даже своего, родного солдата по прихоти красной секиры. Жизнь, подаренная Богом, ничего не стоила.

Как сказано в Евангелии от Иоанна: "Мы говорим о том, чо знаем, и свидетельствуем о том, что видели." Господи, прости нам прегрешения наши...

......................................................

- Вам плохо? - донеслось из гулкого сумрака. Старуха медленно очнулась - она сидит на гладкой широкой скамье, возле бронзового человека с винтовкой, на станции метро.

И не сразу до нее дошло, что спрашивают ее. Вскинула глаза - перед ней топтался седенький старичок, в шляпе, в бедном пальтишке, в разбитых ботинках.

- Нет, нет... извините, пожалуйста... - Она поднялась, но получилось резко, закружилась голова, и Марфу Андреевну повело по перрону. Опершись рукой о тускло мерцающую желтую винтовку, снова села.

Старичок постоял и потопал дальше. Добрый человек! Есть еще добрые люди...

Господи, она же в метро и едет к Наденьке! Еще раз достала изломанный в кармане конверт с адресом средней своей дочери, повторила: проспект Севастопольский... дом номер... зашла в вагон подземного поезда и поехала. Люди вокруг - и те, кто сидел, и те, кто стоял - почти все читали книги и газеты. Пожалели бы глаза свои, подумала Марфа, ведь трясет. Или у них книги с крупными буквами? Да нет - она видит, как подолгу впиваются в каждую страницу.

Она сама уже не могла читать на ходу поезда даже рекламные плакаты: размашистые цветные буквы прыгали. Но что это?! Прямо перед собой, на стенке вагона, увидела: "РОДИНА МАТЬ ЗОВЕТ!" Боже, она же помнит этот плакат! Что, что это? Зовут ВСЕХ идти на войну в Чечню? И ее сына Альберта могут забрать или уже забрали??? Она надела дрожащей рукой очки:

- Что? Что это?

Немолодая женщина, стоявшая рядом, поняла ее.

- Коммунисты! К выборам новым готовятся.

- 0, господи!.. - От сердца отлегло.

......................................................

Годы войны лучше не вспоминать. Мать Булата в Кал-Мурзе продала корову, прислала деньги через родственника, плотника Раиса (ходил, сунув топор за кушак). Он собирался жениться, с разрешения Булата купил своей девушке ботинки, а Марфе они купили пальто и ботинки. И невеста Розалия обиделась: почему Марфе пальто с ботинками, а ей только ботинки? И вот уже Марфа стоит в этом самом пальто и этих ботинках в избе своей свекрови и читает страшную бумагу со словами: "ПОГИБ СМЕРТЬЮ ХРАБРЫХ" про великана Раиса, который вот же, три месяца назад хохотал перед ней, обнажив зубы с розовыми деснами, как лошадь. Как всё быстро! Как жаль Розалию... а не подойдешь - ненавидит... Правда, через год она вышла замуж за пожилого человека Касыма, заведующего складом. Наверное, теперь ест много масла...

Но нет, не говори так! Грех! Счастья ей пожелай! Она, ты слышала же, старуха, как и ты... одинока... единственная дочь уехала с мужем-немцем в ФРГ. Это подумать - с немцем, к немцам! Проснулся бы Раис...

Другого же булатова брата, двоюродного, Алешу, из семьи Ивана Сироты, ждала пугающая, странная судьба. Как поняла Марфа из его письма, Алеша Сирота попал почему-то в Марийскую АССР, в леса под Суслонгером. То ли там была школа красных бойцов, то ли, как ей теперь кажется, лагерь. Если школа, почему же он писал, что голодает, и просил переслать хоть что-нибудь? А если лагерь, за что он туда попал?

Точно такое же письмо получила его девушка, которая обещалась его ждать, - Гульчара. Она вечером прибежала в гости, плакала.

- Почему адрес такой непонятный - сплошные цифры?..

Что могла ответить Марфа? Только ангелы небесные, может быть, ведают об этом? А потом Алеша и вовсе перестал отвечать на письма. Куда делся? Погиб на фронте? Или его ждала мучительная смерть под этим самым Суслонгером? Марфа на школьной карте нашла Суслонгер - озеро. Что же там? Почему он там жил? Лишь в пятидесятые годы на запрос райкома партии (по просьбе Булата) пришел официальный ответ: ИСЧЕЗ БЕЗ ВЕСТИ. И Булат словно пулю в сердце получил - захрипел, горевал так, что Марфа боялась за него.

- Я, я тебя погубил!.. - рыдал, глотая водку. - Я... я...

- Почему ты?!

- Я, я!..

Почему он?! А вдруг Алеша жив? И тоже, как розина дочь, где-нибудь за границей?..

Нет, скорее всего здесь, он лежит в земле нашей, где лежат многие родные Марфы и просто много-много хороших людей, включая директора школы с перевязанным пальцем.

Только вот бедную девицу Гульчару жалко - ждала его лет пятнадцать, а потом, говорили, уехала работать в Ижоу (Ижевск). Может быть, там нашла свое счастье?

А почему, кстати, в Ижоу? А потому многие уезжали в столицу Удмуртии, что она ближе других крупных городов, даже ближе, чем Казань. Как сообщало деревенское "радио", там нужны штукатуры, маляры, на химзаводе требуются крепкие девчата...

- Станция метро "Каширская"... - Старуха вздрогнула - это была наденькина станция.

Марфа тороплив подняла с пола рюкзак, дождалась, стоя на ногах, остановки и вышла на перрон. И выехала наверх, под смутное вечернее небо.

Это где-то здесь. Здесь ее кровиночка, дочка Наденька.




12. ГЕОЛОГИ

Вечером Альберт привел в гости своего друга по геологической партии Олега Вальнова. Они уже где-то, видимо, хорошо посидели, были слегка хмельны, но еще вполне крепки на ногах. Дина подумала, что Альберт побоялся в одиночку один домой, и уговорил Олега пойти с ним. Олег - как шкаф, лицо всегда мокрое от усердия (легко ли таскать на ногах центнер весу), нос расплющен, как у боксера - кто на него замахнется? А выпить все геологи на халяву не дураки. Хотя откуда у Алика деньги? Наверное, угощал Олег.

Он и в гостях показал себя джентльменом - войдя, достал с хитроватой улыбкой из-за пазухи плоскую, как картонка, веточку мимозы с ее мелкими желтыми цветочками и протянул Дине. Затем, с такой же ухмылкой, вытащил из-за спины, из-под полы куртки, из-под ремня бутыль шампанского.

- Это мы, пиджа'ки, - цитируя концовку известного глупенького анекдота, поздоровался он и вопросительно-игриво вылупил глаза: мол, гуляем? Пляшем? Чё делаем? И хрипя нечто вроде "карамбы" либо еще что-то иностранное, уселся у порога на корточках, как зэк.

Он всегда, насколько помнит Дина, изображал себя матерого, может быть даже отсидевшего в лагере или тюрьме человека. У него с годами наработался сорванный голос, он, разумеется, пел песни Высоцкого, и пил лихо, заглядывая потом как в телескоп в стаканчик или рюмку.

Дина улыбаясь смотрела на него (какой живой мужчина... впрочем, это может быть лишь оболочка), приказала:

- Встать. Мыть руки и за стол. Сейчас что-нибудь сварганим.

Она пожарила яичницу с сыром и села напротив гостя, приготовясь слушать с удовольствием, чтобы только не думать сейчас о своих с Альбертом горестях, вдохновенный, задыхающийся олегов треп без начала и конца:

- Мы в чужих поселках шли, бря, как матросы на кренящемся корабле, обняв друг друга... нас боялись... А там многие на поселении, бря. И Алик был с нами среди равных... А тайга - как погреб, темно. Алик однажды медведя застрелил! Веришь, нет? Утром встал поссать, извиняюсь... смотрит - медведь, горбатый такой... Верно, герцог Альба?

- Ну, - улыбался Альберт, мизинцем подправляя усики. Школьную кличку, выданную ему друзьями из-за его усиков, всю жизнь культивировал - она ему льстила.

- Спокойно вернулся в палатку, вышел с ружьем и в упор. Спокойствие как у хирурга, извиняюсь за слово "хир". - Олег хохотал, откидываясь на стуле, с треском жуя сухари. Он ел сухари, приготовленные Диной для собачки, которая недавно потерялась. Да, вот же еще беда... совсем вылетело по причине угроз, связанных с долгом Альберта... бедная Розочка пропала... кудрявый пудель с красным бантом... И в газете давали объявление, и по телевидению - не вернулась крошка...

- Я вам лайку достану, - говорил Олег. - Настоящую таежную, с теленка, бря. Танцует, как барерина, хвост, как колесо. Умная, глаза... у меня была такая любовница в Марселе... А может волку горло перервать. Или я лишнего, бря?

- Да говори, говори, - попросила Дина, положив руку в перстнях с бирюзой под цвет глаз на руку Альберта. Наверное, Альберт и попросил друга немного внушить жене, что не такой уж он был всю жизнь трус и трепло. - Говорят, Олег Данилыч, вы даже самородки находили?

Олег смешно, по бабьи, открыл рот и замер, как бы оценивая вес неожиданно сказанных слов. Потом, небрежно махнув рукой в сторону Альберта, налил Дине и себе остатки вина и произнес нараспев:

- Мы этот рыжий металл, как говно, через себя кидали. А куда сдашь? Только бабам на шею, под платье, бря. А в мага'зин или к еврею зайди - тут же Гэбуха споймает. Так что ничего не осталось - все раздали. Эх, молодость, бря! - И он повернулся к другу. - Алик, полетим с нами в тайгу летом, вдруг повезет?

Дина покачала головой.

- Сейчас в тайге очень много стало клеща.

- А чё нам клещ? Керосином натер, бря, и привет.

- А что?.. - заколебался Альберт.

"Сбежит... бросит меня здесь..." - подумала Дина.

К счастью (или к несчастью), зазвонил телефон (домашний, на столе). Дина сильно сжала руку мужу, с улыбкой кивнула гостю:

- Все время типы всякие звонят... спрашивают какую-то Лену... Ответьте вы, Олег Данилович.

Геолог протянул руку в рыжих волосках, торчащих из-под рукава, Дина сняла трубку и передала.

- Халоу?.. - рычащим баском спросил Олег. - Кому кого зачем? - Хохотнул. - Положили трубку. - Он поскреб грудь. - Вот, бря, выпить бы еще, да ведь девушка будет возражать... Нет-нет, бря, она у меня уже давно не девушка, но люблю, как девушку... знаю, что и Алик такой... Мы - романтики, мы открыватели... - Олег уже топал к дверям, натягивая куртку. - Знаете, Диночка, есть открывашки консервов... а мы - открывашки прогресса... А то подумай, Альба, могли бы вместе мотануть нынче... на Таймыр...

Когда гость ушел, Альберт с виноватым видом сказал:

- У него нет денег. Платит алименты, купил сам духкомнатную... Геология нынче бедная.

Они молча посидели, ожидая звонка в дверь или телефонного звонка. Но слава богу, никто до них не домогался. На улице выл весенний ветер, вызвездило, наверное, снова будут заморозки, гололед. И машину выкатывать из гаража еще рано. Кстати, ее продать вместе с гаражом - ну, тысячу зеленых дадут... Нет, не выход. Что же делать?

- Как ты мог?! - В сотый, наверно, раз воскликнула Дина. Альберт убито молчал.

Дина приготовила постель, дочь отправили на каникулы в деревню к бабушке, можно было ложиться спать.

От раздражения, от страхов, мучающих с утра до вечера, Дина требовательно обняла Альберта, но у него - наверное, по тем же причинам - ничего не получилось в любовной утехе, и он лежал рядом, вздрагивая, как мышонок.

- Ты меня не любишь! - оттолкнула его Дина. - Или ты где-то сегодня уже был, у другой?

- Нигде я не был.

- Пойди водки выпей.

Альберт поднялся и, шлепая босиком по линолеуму, ушел на кухню.

- А ты будешь? - спросил он.

- Мне не надо, иначе я тебя растерзаю...

Альберт пробыл на кухне долго. Наверное, он, желая понравиться жене, слишком много хлебнул хмельного, потому что вернувшись в постель, вдруг рассмеялся и начал говорить, глядя в потолок:

- Вот у меня была жена - она никогда не хотела... и мне нравилось... а ты такая активная... ты никакая не эстонка! Нельзя быть активней мужчины...

- Что ты мелешь?.. - возмутилась Дина и даже приподнялась, чтобы получше разглядеть, он в шутку или всерьез.

Альберт закрыл глаза и с блаженной улыбкой продолжал лепетать:

- А вот есть еще одна женщина... ты бы сама согласилась - она прекраснее тебя... нежная... она не царапается, как осьминог... это, это... мисс красоты прошлого года в Новосибирске.

- Ну и что?!

- А то, что все деньги мы с ней и пропили... на Канарах... я с ней летал... и ни о чем не жалею...

- Когда, куда ты летал? - закричала Дина. - Что ты бредишь?! Ты же все время рядом со мной?

- А после поездки к маме... я же уехал за товаром в Ташкент, помнишь? А на самом деле был в Испании

- Что ты брешешь?! Ты же мне телеграммы слал из Ташкента?

- А это мой друг слал по горному институту... Лёня...

Он бредил или правду говорил?! Дина потрясла его за плечи.

- Десять тысяч долларов?

- Да. - Глаза мечтательно зажмурены.

- За две недели? Это еще если с какой-нибудь Мэрилин Монро... если дарить ей кольца по миллиону...

- Так и было, - прошептал, улыбаясь в темноте, Альберт.

- Открой зенки, ты!

- Я пропил... - продолжал, как сомнамбула, муженек. - "Мисс Новосибирск" девяносто девятого года...

- Ненавижу тебя! Предатель!.. - Дина с размаху ударила Альберта по лицу, у того пошла кровь... он хныча сел, слез с постели, отошел в сторону, голый.

- За что?

Дина включила свет - подушка была в красных строчках.

- За что?.. - бормотал Альберт. - Пользуешься тем, что ты женщина? Я бы тебя убил сейчас.

Дина засмеялась и заплакала, накрылась с головой одеялом.

Альберт подошел к ней.

- Ты чего?

- Это правда? Правда? - сквозь слезы, глухо спрашивала Дина. - Неужели правда?!

- Что?!

- Эти Канары?.. Ты пропил деньги и мою квартиру с другой?

- Да я пошутил, - Альберт обнял жену. И они снова накрылись одним одеялом, и обнялись, и он был молодцом. Но Дина все плакала...

Какие все-таки сволочи мужчины... какие сволочи... такими вещами шутить... А ведь она любит этого старого мальчика, очень любит. Он добрый и верный.




13. НАДЕЖДА

Бабуля с тяжелым, кривовато надетым рюкзаком на спине, со встревоженным личиком, выглядывающим как бы снизу, не сразу попала на поверхность земли, где стоят дома, - остановилась в нерешительности в переходе, гадая в какую сторону ей выходить. Чтобы не мешать быстро движущейся мимо, все время прибывающей толпе, - отступила к стене. Из-за того, что опять с шумом закружилась голова, Марфа опустила к ногам, стараясь не брякнуть стеклом, ношу и закрыла глаза.

А стоило ли ехать к дочери, не давая телеграммы или не вызвав на переговорный пункт? Вдруг у нее раздор какой-нибудь в семье, вдруг не до матери? Наденька к зрелым годам стала человек решительный, холодный, все время отмечает в блокнотике, что купить, куда письмо написать - это от первого ее мужа, военного Саши, или уже от адвоката привычка? Кстати, насчет Саши... а вдруг ему покойный муж что-нибудь рассказал о своей службе? А он - Наде? Да, да, не забыть об ЭТОМ спросить. А денег, может быть, адвокат для Альберта даст, она читала: адвокаты сейчас самые богатые люди после бандитов.

Что-то коснулось правой руки - старуха отдернула ее и открыла глаза. Мимо, оглядываясь, прошла старая женщина в пуховой, словно надутой куртке, с лысой собачонкой на поводке. Это ее болонка, подпрыгнув, тронула Марфу за пальцы? Нет же, возле ботиков лежит синеватая бумажка в пять рублей. "Они что же, приняли меня за нищую?!" - у Марфы покривилось лицо, она воскликнула - или это ей показалось, что воскликнула, а сама, наверное, всего лишь прошептала:

- Не надо!.. - но московской женщины с пуделем уже не было в переходе. Марфа со стоном из-за неловкости случившегося нагнулась, подняла деньги, и тут же к ногам ее со звоном упали еще несколько монеток. - Не надо... вы что?!. - Она растерянно смотрела на людей, держа в руке словно тлеющую купюру, а они деловито шагали мимо, и еще двое бросили - один монетку, а другой - или другая (не поймешь, так одета) - червонец. У Марфы затряслись губы, она, плохо видя перед собою, вскинула рюкзак, но не смогла надеть, и наугад поспешила куда-то по переходу, слыша, как вослед укоризненно воскликнули:

- Бабуля! Что же не подобрала?..

"Никому не расскажу!.. Никому!.. - гневно бормотала про себя Марфа. - Какой стыд! Приняли за просящую подаяние! Как будто у меня детей нет! Которые меня любят!" Наверное, ее приняли за нищую потому, что она бедно оделась в дорогу. Но не выбрасывать же поданные деньги?!. И уже наверху, возле киоска, увидев уныло стоящего старичка в черном плаще, Марфа протянули ему бумажки с монеткой.

- Что? - пискнул он, отшатываясь.

- Вы уронили, - нашлась мать. И моргнув, он закивал:

- Да, да... спасибо.

"Хотя что сегодня эти пятнадцать рублей? - размышляла Марфа, взгромоздив на спину рюкзак и удержавшись на ногах, и зорко оглядывая номера на домах. Она вышла из перехода в нужную сторону. - Пять рублей - буханка хлеба. Три буханки. Но ведь и три буханки на дороге не валяются! Если москвичи так легко подают милостыню, значит, богато живут. И Наденька не бедствует.

А старичок-то деньги взял. Хоть и москвич. Не очень, видимо, счастливая у него жизнь. Ах, не дожил мой Булат! Ах, не дожил. Нервы его сожгли, как будто солитеры в нем поселились, когда он вернулся с войны. Сейчас был бы, наверно, похож на этого старичка? А был молод - брови играли, одна выше другой. Если сердился, а больше притворялся сердитым, сдвинет их под углом к переносице, словно птица черная пикирует. А вот когда вернулся в 46-ом - как будто ему стерли лицо. Брови выцвели, кудри поредели, обнажив гладкий золотистый кружок кожи на темени, словно пустыня Сахара на школьном глобусе. И только зубы слегка разбегающиеся, как лучи солнца, остались при нем. Но он редко их показывал - молчал, будто каши набрал в рот. Да что я сегодня о нем да о нем?!"

Нынешняя Наденька похожа временами на него - тоже иногда надувает щеки, как барсучок, и глазами играет. Но Наденьке трудно, Наденька сменила двух мужей, Наденька помыкалась по военным точкам СССР, потом по разгромленной ворами России, а он-то где был, бедненький, почему так и не рассказал? Только однажды, когда пили чай и говорило радио, а говорило оно о великих планах партии, он прибавил звука погромче и сказал, как бы никому, в пространство:

- Не хочу вспоминать то, что ушло. Только бы отлипли.

- "Кто? И что, могут не отлипнуть?", хотела было спросить Марфа, но ничего не спросила - испугалась сама не ведая чего.

Его после возвращения каждый месяц вызывали в райцентр, то к секретарю райкома, то к другому какому начальству, он не объяснял Марфе. Она видела только: он сочиняет длинные "Объяснительные записки" и отправляет в Казань. По деревне ходили упорные слухи, что ему предлагают пойти на очень важные посты, а он отказывается, уверяя, что недостоин, что хочет остаться учителем, каким был до армии.

Все кончилось тем, что товарищу Б. А. Фатову вкатили выговор по партийной линии и перевели директором школы в Березовку, где и предстояло учиться Любе и всем другим детям Марфы, где стоит теперь ее старый деревянный дом.

Но до самой смерти Булат остался угрюм, остерегался приезжих чиновников, особенно милиции, и расцветал только на уроках, перед детьми. Многое он скрыл из испытаний военного времени...

Однажды первого сентября вся школа в цветах и красных транспарантах, в актовом зале "линейка" - нарядные первоклассники и против них десятиклассники-комсомольцы, а директора нет. Говорят, из РОНО комиссия приехала, может быть, он с ними где-нибудь на пасеке? А кто-то сказал, прибыли на "виллисе" из районного отделения МГБ-МВД... Ну и что?! Но Булата Ахметовича-то нет!

Завуч Жукова Мария Ивановна потрясла колокольчиком, дети разбежались по классам, учеба началась. А директор школы так и не появился. Марфа чуть не в обмороке, сразу же после своих уроков побежала домой, но ее уже опередила Люба: "Нету папочки, нету!" Вдруг видят - на патефоне записка, прижатая спичечным коробком: "Скоро буду, я за орехами".

И правда - через три дня вернулся небритый, с рюкзаком, и орехи там на дне, еще не совсем спелые. Люба говорит: зубы вонзишь - не разнимешь, как из воска, но все равно пахучие, вкусные, а некоторые - прямо как сметана." Но дело не в этом, товарищи!

- Как ты мог, директор школы?.. вот так взять и исчезнуть?..

А он:

- Все гости из района уехали?

- Кажется. А что?!

Смотрит сумрачно, исподлобья, как бык. Табаком от него несет. Чего боится?! Что неправильно руководит школой? Да у него уже один ученик, Игнатьев, в обкоме партии сидит, во как!

- Ты с ума сошел!.. - вырвалось у Марфы.

На это он, попятившись, как-то долго и туманно посмотрел ей в глаза, усмехнулся, показав желтые, нечищеные зубы... Где он спал три дня? Где жил? И кого, кого боится? Да, он что-то скрывал.

Но если не Сашке, первому мужу Нади, то, может быть, сыну своему Альберту на рыбалке что-нибудь рассказывал? Они иногда, два мужика, ходили удить вдвоем... Но Альбертик-то был еще маленький, наивный, до двадцати лет красногубый балабол, а когда уехал на Урал, с отцом виделся редко, лишь во время отпусков. В восьмидесятые годы, перед инсультом, отец уже помногу пил и лишь мычал, зубами скрипел. Люба, серьезная старшая девочка, приезжая из Сибири, вряд ли выпытывала что-нибудь у отца - жалела его. Младшая Верочка - тем более.

Разве что Наденька, опять же Наденька, всеобщая любимица, которой даже чужие люди почему-то доверяли тайны, жаловались на свою жизнь, как будто девчонка с золотой косой, словно фея, может помочь им, - возможно, она что-то помнит? Да, да, и об ЭТОМ с ней поговорить.

Старушка боялась лифтов, пешком одолела четыре этажа и, увидев на железной двери написанную мелом цифру 45, нажала кнопку звонка. Но ей никто не открыл. Наверное, дома нет никого. На работе. Хотя какая у Нади работа, она говорила, что была и теперь уже останется на всю жизнь домохозяйкой. Наверное, в магазин пошла. Ну, что ж, мать подождет. Разве что еще раз. Она позвонила еще раз - и вдруг за стеной умолк какой-то стрекот, что-то блеснуло в стеклянном глазке, и железная дверь открылась перед ней.

- Мама!.. - На пороге стояла Наденька, румяная, здоровая. Она завизжала, как в детстве. - Мамочка!.. Подумала, померещилось... Тут иногда беженки ходят... порой гляну в "глазок" - господи, ты!.. Нет, просто похожи!.. - Она тараторила, не сразу увидела рюкзак за плечами матери, ойкнула, сняла. - Такой тяжелый!.. Заходи, дорогая!.. мамулечка!.. одуванчик наш!..

У Нади была квартира, мало чем отличающаяся от квартиры Веры. Кажется, потолок повыше, да обои особенно, как масляные, сверкают. На столе швейная машина, рядом и на стульях материал, что-то вроде синего крепдешина.

- Вот, как раз сижу, строчу моим девочкам... - объясняла Надя, поддерживая мать под локоть. Посадила на диван. - Чаю?

У них есть телефон, музыкальный ящик, на полках горы кассет. На стене - фотографии: вот молодая еще Марфа с детьми (Любовью, Надеждой, Верой, Альбертиком) и отдельно - некий мужчина в свитере (неужто Саша?) с Таней (Таня с бантиком) и другой мужчина в бабочке (наверно, Володя?) с Наташей (Наташа тоже при бантике).

- Что ж телеграмму-то не послала? Мы бы встретили...

- Ничего, ничего... - тихо отвечала мать. Надя помогла ей снять плащ, расстегнула ботики, унесла. Мать, морщась, стянула чулки. Дочь, присев, ахнула:

- Господи, какие вены!..

- Синим карандашом подрисовала... - неловко улыбнулась мать, как в дороге пряча чулки в карман кофты. - Честное пионерское! Чтобы больше жалели...

- Шутки твои. Давай-давай, постираю! - Надя рассмеялась. - Мы тебя, мамка, подлечим, у нас врач - с ним даже большое начальство советуется.

- Как дети? - спросила мать, чтобы увести разговор от себя.

- Доченьки мои? Должны сейчас подбежать... вот радость, бабушку увидят. Ты уж и Таньку, поди, забыла? Она кнопкой была, приезжали... с папкой простились... Взрослая. Да и Наташка уже догоняет. Сейчас увидишь. - Она понизила голос. - В престижной школе учатся. Конечно, платим...

- Платите?! - ужаснулась мать.

- Мам, там особенное преподавание. Стоит этого.

Заметив, как мать разглядывая фото двух ее бывших мужей, Надя стала пунцовой и очень громко (она от волнения всегда так) заговорила:

- Дочки переписываются, дружим! Ничего же особенного?! А Станислав Петрович сейчас подъедет. Здесь нет его фотографии, я повешу. Он хороший. Веселый, умный. - И не зная, что еще сказать, убежала на кухню ставить чайник.

Мать осталась сидеть, устало закрыв глаза, склонившись вперед, иссутулившись, как колобок. О многом надо бы порасспросить дочь. И почему с последним мужем развелась? Судя по письмам, тоже был веселый и добрый человек.

- Он страшно пил, мама, - кричала с кухни Надя, угадав неизбежные вопросы матери. - А вот сейчас не пьет... не женился... Записался в какую-то секту... иеговы, что ли. Кстати, и Сашка ходит холостой. Нашел в медсанчасти какую-то, выгнал, пишет, палкой колбасы. Снова зовет, квартиру ему обещает знакомый командир в Одессе... а один генерал - в Омске. Но даже будь я свободна - больше никуда копытом. Хватит! До сих пор снится самопроизвольный пуск... Сашка говорит, у многих на "точках" такие сны. Это я тебе, пока девчонок нет... - А почему она издали кричит - потому что, не глядя в глаза, легче быть откровенной. - Руки будешь мыть? Может, ванную примешь? А? А?..

Мать хотела бы ей сказать, что не любит плавать как бревно, душ любит. Это уж вечером. Но смолчала. Почувствовав дуновение воздуха рядом, открыла глаза - Надя внимательно на нее смотрела.

- Тебе плохо?

- Нет, нет, все очень хорошо. - Мать выпрямилась, встала, пошла, шаркая в предложенных меховых тапочках, по квартире. Остановилась у окна. Вдали высились, как скирды, голубые и белые башни города. - Светло у вас. Домой, ну, в наши края... конечно, вы уже не вернетесь. Понимаю.

Надя рассмеялась.

- Кто знает, мам. Может, на старости лет...

- Это когда же?

Надя пожала плечами. Мать вернулась к рюкзаку, развязала трясущимися руками стягивающую горловину бечевку, вынула банку меда и банку смородинового варенья.

- Ой, спасибо! Это же экологически чистое?.. Такую тяжесть тащила.

Мать, помедлив (что она хотела?) осторожно вытащила из кармашка рюкзака фотографию деревенского дома, протянула дочери.

- Ой какой он все-таки милый... какой маленький!

- Какой же маленький... - сердито возразила старуха, стараясь выпрямиться. - Пять комнат, считая кухню. Я могла бы и на кухне... Всем бы хватило, всем трем семьям... Там же еще сеновал, баня, клеть. А сад... двенадцать кустов смородины, малины не счесть - вдоль двух заборов... а когда вишня цветет...

В дверь звонили.

- Это они! - просияла Надя, метнувшись к двери. - Подружились недавно, все дулись друг на дружку. - Танька от Сашки письма получает, Натка - от Володи...Я решила одинаковые платья сшить. Редко же кто соглашается на одинаковые... а они рады.

В квартиру вбежали современные юные создания в куртках нараспашку, которые тут же были сброшены в угол - Таня, высокая, вся в черном (черные колготки, черная юбка, черные блузки), гибкая как змея, и Наташа, совсем еще почти дитя. Обе в модных высоких ботинках со шнурками.

- Мамочка, это мы! - Таня потянулась к маме, подставила щеку.

- Тихо, девочки, - внушительно произнесла Надя. - К нам наша мама, ваша бабушка Марфа Андреевна приехала.

Девочки только сейчас увидела высокую строгую старуху у окна.

- Здравствуйте, милые мои внученьки. Забыли уже?

- Здравствуйте! - сказала старшая Таня. - А вот и нет. - И нюхнув воздух, добавила. - Одеколон... "Москва"? Какое прелестное старинное имя - Марфа.

Приехавшая издалека гостья смотрела на чернявую Наташу.

- А ты меня совсем не знаешь.

- Поцелуй бабушку, - сказала Надя.

Наташа смутилась.

- Но я же никогда не целуюсь, мама.

- Это неплохо, - одобрила старуха.

- Потому что боюсь СПИДА, бабушка. Я, бабушка, признаю безопасный секс, но поцелуй... это что-то более интимное... вы уж простите.

Надя покраснела, как ошпаренная. И дала пощечину девочке. Та взвизгнула.

- Что ты несешь, дуреха?.. Она шутит, мама. Они теперь так шутят.

Мать, безукоризненно улыбаясь вставными белыми зубами, сделала два четких шага по комнате и села на стул. Да, дети нынче вольные. Придется всерьез поработать, пока она здесь.

- Сколько же лет тебе, деточка?

- Двенадцать. Раньше в таком возрасте в комсомол принимали, да? Батальонами руководили? - И видимо все-таки что-то уловив юным своим сердцем, Наташа надув губки буркнула. - Простите.

Мать улыбалась. Надя перевела дух.

- Ой, давайте чаю попьем.

- А я музыку поставлю, - предложила Таня. - Вы не против, бабушка?

- Я музыку люблю.

Таня включила что-то шелестящее и ритмическое - так в детстве ветер иной раз ночью стучал ставенкой и шуршал соломой крыши. Девочки принялись ходить по комнате, щелкая пальчиками и жуя жвачку. Надя убрала со стола швейную машину.

Зазвонил телефон. Таня стремительно схватила трубку:

- Алеу? Папа?.. - И пояснила вопросительно уставившейся на нее Наташе. - Наш общий папа... - Кивнула в сторону Нади. - Ну, твой бой-френд.

Надя сдвинула брови, как когда-то папа сдвигал, - пикирующим коршуном.

- Не говори так. Он солидный человек. Честное слово, нехорошо.- И взяла трубку. Голос стал совершенно девичий. - Слушаю, Стасик! А у нас мама приехала... да не твоя, ну, наша мама, бабушка, моя мама. Будем ждать. Цветов купи. Целую. - Надя положила трубку. - Приедет немного позже. У него дела.

Мать внимательно наблюдала чужую, устоявшуюся жизнь. Кажется, все у них, слава Богу, спокойно. Наташа лениво повела глазками и подпрыгнула:

- Платья готовы?! Ой-й-й!..

- Еще нет... завтра. Мама, выключить музыку?

- Нет, нет... пускай.

Мать пересела к окну, к открытой форточке, глядя на гаснущие облака, - снова почувствовала себя невероятно усталой. Кто-то из девочек выщелкнул магнитофон, прошептал:

- Ей плохо? Она не умрет? - Кажется, Таня. - Может, ей что-нибудь другое врубить? У нас Гимн Советского Союза есть! Включить?

Грянула слишком знакомая, величественная музыка гимна.

Они, кажется, не издеваются. Но с ними надо говорить. Мать медленно поднялась, открыла глаза. Таня почему-то испуганно снова убрала звук.

- Маленькие мои, - тихо сказала старуха, старательно улыбаясь. - Я приехала позвать вас всех... ну, пусть когда-нибудь... в наш деревенский дом. Желающих, конечно. - Она протянула внучкам фотографию. - Вот. Он ваш.

Дети, как синички над просом, склонились над темным снимком.

- Это вот скворечник? - спросила Наташа.

- Это называется крыльцо, - объяснила Надя. - А тут вот наличники...

Красивый дом. Очень, очень красивый. Помню, чуть не сгорели... гроза была, молния в березу попала... помню - сразу дегтем запахло... жарко... Мама то по-русски, то по-татарски молится, папа ругается... он же партийный... Правда, мама, напугались?

Мать кивнула, вновь опустилась на стул, закрыла глаза, - словно уснула.

- Ой, напугались, - продолжала уже шепотом - для детей - Надя. - У меня зуб сломался - так стучали! Вот этот. Ну, который раньше тут был. Тс-с... - Она помолчала, видимо, показывая глазами на мать. - Всю жизнь так... Но она - как Ванька-встанька... минуточку и - проснется... Да ведь и дорога неблизкая... ей же восемьдесят...

- Восемьдесят лет?! - ахнула Наташа.

- А она не храпит? - это спросила Таня.

- Ты же видишь, не храпит.

- Старые люди храпят. Наверно, она не спит.

- Нет, наша мама всегда тихо спит. Она устала - с поезда же.

В разговор включилась Наташа - у нее голосок нежный, но с подростковым скрипом:

- Бабушка, мы тебя любим.

- Я вам в детской постелю, - быстро шепнула Надя. - Полежите, как бывало, в одной койке.

- Я, мамочка, ничего такого не сказала. - Это Таня.

- Надо бабулю окружить максимальной лаской. Она долго ехала...

- Старая такая - и поехала, чтобы только на нас посмотреть?

- Да, да. - Перемещение рядом чего-то большого. - И давайте, только тихо... так и быть, устроим примерку...

Дети зашипели:

- Ура!..

Старуха задремала. Но через какое-то время, снова слыша их возню, хихиканье, восторженные шушуканья, сказала, все еще не открывая глаз:

- Но, товарищи... Ленина я не видела. И в белых не стреляла. Я тогда была маленькая.

- Что?! - воскликнула, видимо, испугавшись, младшенькая. Таня рассмеялась.

В это время в дверь позвонили.

- Тихо!.. - страшным шепотом призвала к порядку Надя. - Папа идет!

Марфа улыбнулась и встала, и открыла глаза. Перед ней стоял грузный, с улыбкой до ушей, как у циркового артиста, муж Нади Станислав Петрович, толстенький такой, в одной руке - букет красных роз, в другой - морщинистый портфель, похожий на собаку-бульдога.

- Знаю-знаю, вы - Марфа Андреевна. - Он неожиданно пригнулся и чмокнул в руку, которую Марфа не успела отдернуть. - Да святится андреевский флаг! - И протянул цветы. - Вам! Только вам!

- Спасибо, - мать растерянно приняла розы в прозрачной шуршащей пленке. И вспомнила строчку поэта Солоухина. - Имеющий в руках цветы плохого совершить не может.

- Видите? - сказала Надя дочерям. - На три минуточки выключилась - и опять свеженькая. - Взяла у матери цветы, пошла залить воды в синюю вазу.

Станислав Петрович рассмеялся:

- И у нас есть такой человек... судья. Задремлет на процессе, потом вскинется, очки сменит и - все помнит, о чем говорили - дословно. - Он поцеловал детей в голову, потом - вернувшуюся с вазой Надю. - Кстати, я принес икры, детки. А насчет конфеток, вы сами конфетки!

- К столу, к столу! - воскликнула Надя. И кивнула девочкам в сторону спальни. - Марш переодеваться!.. Мыть руки, помогать!

"Марш" - это было еще от папы. Да и первый муж Нади, военный мальчик, любил такие выражение. Таня и Наташа ушли, прихватив одежки.

Надя проводила мать в ванную, совмещенную с туалетом. Очень удобно, отметила Марфа. Когда она вышла к столу, адвокат выставил из бара две бутылки шампанского, литровую бутыль "Кока-колы", из портфеля вынул бутылку коньяка и зеленую жестяную баночку - наверное, икра.

- Погоди! - остановила мужа Надя. - Мама не любит на клеенке.

- Да ладно, - слабо завозражала мать. Но дочь уже лезла в платяной шкаф, а Станислав Петрович собрал со стола все в руки и, улыбаясь, стоял в ожидании. "Он любит Надю, - отметила Марфа. - Слава Аллаху... или кто у них? Иегова?.."

Когда скатерть была постелена, муж обнял Надю и проворковал, как голубь:

- Люблю, когда тела много!

Вышедшие из спальни, переодевшиеся в обыденный наряд девочки услышали.

- Это не обязательно! - отметила худенькая, как каланча, Таня.

- Но все-таки! - согласилась с отчимом пышная Наташа.

Станислав Петрович, хохоча, обхватил их тоже.

- Вы мои хорошие! Был бы Змий Горыныч, женился бы на всех трех!

Надя снова свела бровки, как сводил их папа, - это означало: ты при маме аккуратней, она человек другой эпохи, может твой юмор не понять... Но мать тоже рассмеялась. Хотела сказать, что у мусульман в капиталистических странах бывает в семье и по три жены, но не решилась. Поскольку сейчас капитализм, еще сочтет, что она позволяет ему такое безобразие.

- Сюда, мамочка, - Надя поправила стул во главе стола. - Тебе тут будет удобно? Сначала, как у нас, у татар, принято, - чай. - И цыкнула на детей. - А вы уже к шоколаду тянетесь? А руки кто будет мыть?

Девочки заныли, как комары, побежали.

- Быстро растут, да, Марфа Андреевна? - улыбался Станислав, открывая икру.

Мать кивнула. И тут же, как ей показалось, вполне ненавязчиво, перешла к делу.

- И деревья возле нашего дома - тоже! Знаешь, Надя, школьники ходят смотреть.

Надя слегка нахмурилась.

- Это она про наш отчий дом, - пояснила Станиславу Петровичу.

- Понял, понял. Шампанского выпьете, мамочка?

Мать задумалась, пропустила вопрос.

- Я налью?.. - адвокат налил ей и Наде. А может быть, не звать в село... не продадут они московскую квартиру, не продадут. А просто денег попросить для Альбертика? Адвокаты хорошо зарабатывают, сама же Надя так сказала.

Появились Таня и Наташа, показали матери свои растопыренные ладошки.

- Я сейчас вам икры, - кивнула Надя. И мужу. - Где купил? Не соленая?

- Презент одного президента. - Станислав Петрович налил себе коньяку. - Фирма-ширма. Конечно, все равно сядет... вор... но полсрока ему скостим. - И объяснил старухе громко. - Я, мама, адвокат. Как врач - помогаю любому, кто обратится. Клятва Гип-конокрада... это вместе Гиппократа, - и сам рассмеялся.

Мать грела пальцы горячей чашкой. Нет, сейчас неудобно, попозже...И снова будто поплыла прочь, забылась совершенно. Сказывалась дорога... а может, близость бездны, которая ее уже ждет?

- Не обращайте на меня внимание, - как сквозь сон, трудно произнесла она. - Кушайте.

- Итак, за здоровье нашей мамы и бабушки! Пьем за ваше здоровье, Марфа Андреевна!.. - Он что-то еще говорил и смеялся, как голубь, булькающим смехом. И девочки смеялись, звенели, как посуда, и шепотом смеялась счастливая Наденька.

......................................................

Старуха очнулась. Она все еще сидела за столом. Ее родные молча смотрели на нее.

- Спасибо, - сказала Марфа. - Спасибо вам. Извините, если внесла беспокойство...

- Да о чем ты, мама! Мы рады! - воскликнула Надя.

- Ой, забыла!.. - Старуха встала, пошла к рюкзаку. - Я же вам иконку... Казанской божьей матери... еще от Еруслановых, моих приемных родителей... - Она достала завернутую в бумагу драгоценную черную доску с печальными глазами. Здесь больше детей, пусть тут и висит. - Вот... пусть хранит ваш дом.

- Спасибо, мое солнышко. - Дочь всплакнула, поцеловала мать, потом икону.

- А где мед, который я привезла? Кушайте!

- Да, да, - дочь метнулась за банками. И показала мед детям на просвет. - Видите, с родины - такой золотой.

Девочки усиленно поглощали икру.

- Ой, я ем, - пискнула Наташа, - а они внутри меня пищат и превращаются в рыбок.

Надя почему-то осердилась.

- Я вижу, вы не голодны... перекусили - марш в спальню!

- Нет, пусть сидят, - попросила мать. - Если им интересно. Вы знаете, шла к вам... только воробья видела на асфальте. И он-то грязный, старый. А у нас птицы - и соловьи, и журавли, и цапли... стоит такая на одной ноге все лето в озере. И овцы ходят вокруг, кудрявые.

- Как Пушкин кудрявые? - спросила неугомонная Наташа.

- Да, как Пушкин, - согласилась бывшая учительница.- А в лесу рысь живет.

- Рысь? Это кто?

- Ну, вроде тигра, - пояснила Таня. - Только маленькая.

- Вроде рыжей киски...- промурлыкал Станислав Петович, наливая себе и Наде коньяка. - Только большая.

Мать вздохнула, как будто на холм поднялась.

- О, если бы всем нам туда... как бы интересно мы там жили! Но я понимаю...

Станислав с Надей молча выпили. Девочки тоже молчали.

- Мам, мы там потанцуем? - спросила Таня.

Надя отрицательно качнула головой.

- Ну, тогда почитаем Маркса, - съязвила Таня. - Можно?

Станислав Петрович давился от смеха:

- Нужно!

Таня и Наташа ушли в спальню.

- Юность! - пояснил адвокат. - Восторг безо всякого Мосторга! Мы тоже такими были! А как у вас цены, Марфа Андреевна?

- Да-да... - тихо отозвалась мать. - Все хорошо. - Сейчас самое время попросить сыну денег.

- Тебе плохо, мам? - спросила Надя. - Давай я тебя положу.

Мать поднялась. Нет, сейчас неудобно.

- Наверно, можно. Чтобы тут не мешалась. Утром, если уделите время, маленько еще поговорим. А вечером я уеду.

- Как?! - ахнула Надя. - Куда?!

- Марфа Андреевна! Обижаете!

- Мама, ты разве не погостишь?! Мы тебе комнату выделим!

- Хотите - вообще отдельно... у меня офис... там телевизор, телефон... - это загорячился Станислав Петрович.

- Спасибо, спасибо, - тихо отвечала мать. - У меня времени... совсем нету. Надо еще и Любу увидеть, и Алика... Где-то у меня зубная щетка была.

Она пошла в ванную, и услышала, как Надя, всхлипывая, шепчет мужу:

- Всю жизнь такая - наш одуванчик! Уговаривать бесполезно.

Ночью мать проснулась. Она лежала на диване. В полумраке рядом, на раскладушке, спали валетом Таня и Наташа. С крыши соседнего дома в окно сквозь тюлевую занавеску светили огромные красные и желтые иностранные буквы.

Мать поднялась, поискала глазами в сумраке на полках привезенную иконку, не нашла. И обратилась к звездочке, тускло мерцавшей в открытой форточке.

- Господи, боже мой!.. Видишь ли меня на чужбине? Я у доченьки моей, у Наденьки... Сердце совсем падает, ноги подгибаются... но дай, Господи, сил мне и других деток увидеть... младшенькому помочь... а уж потом на родину - и там предстану перед тобой вся, как есть... Совсем нету сил... Помоги!.. - Она перекрестилась.

И сидела у стола, пока не стало светать....

......................................................

Первой поднялась, к счастью, Надя. Увидев мать, сидящую на стуле, испугалась.

- Что с тобой. Уже собралась?! Ну почему, почему так быстро?! - подсев рядом, шепотом запричитала Надя.

- У меня билет, - горько слукавила старая женщина. Она сегодня чувствовала себя получше, самое время лететь в Сибирь, пока на ногах держится. И шепотом, почти в самое ухо Наде продолжала. - Доченька, у нашего Альбертика беда.

Она пересказала, как умела, то, что сообщил ей по телефону торопливый косноязычный сынок.

- У них двухкомнатная квартира?

- Да, он говорил: двухкомнатная.

- В провинции двухкомнатная стоит... тысяч двести. А может, и триста.

- Неужели так много?! - ужаснулась мать.

- Н-да, - протянула Надя. - Если бы до дефолта... сейчас мы сами в долгах, мебель купили... машину...

- Жаль... - мать кивала белой, как подушечка, головой. - Ой, жаль.

- Дети только привыкли к Москве, в престижную школу пошли...

- Нет-нет, не думай, что прошу о чем-то таком... живите в Москве, раз тут нравится... я про родину просто так... как про дачу...

Надя навзрыд заплакала, обняла старуху.

- Тихо, тихо... - успокаивала ее мать. - Если что надумаете, позвоните Альберту. Станислав же твой - адвокат.

- Да, да! - зашелестела Надя. - Телефон Алик мне дал. Да, да.

Они помолчали. Мать подумала: "О чем же еще я хотела поговорить с дочерью? Я о чем-то хотела." Вспомнила!

- Надя. Тебе папа не рассказывал о своей службе на фронте? Помню, как ни спрошу, отмалчивался... Может, тебе?

- Да что ты! - зевнула Надя, отмахиваясь. - Кто я?.. Хотя погоди. Когда приезжала с Сашкой еще, он же военный... погоди. - Надя вскинула глаза вверх, моргнула. - Мы, помню, рыбу чистили на берегу... да ведь и ты рядом была?!

- Рассказывай, - тихо попросила мать. - Видать, забыла.

- Чистили рыбу. Сашка потрошит, выдирает изнутри пузырь, прочее... А папа и говорит: "Самое вкусное выбрасываете... для ухи потроха..." И вдруг: "А ты доволен службой? Вот начнется, одной ракетой тысячи человек положишь... "Я же их не увижу!" - смеется Саша. "Тоже верно, - сказал папа. - Увидеть - это уже присутствовать. Я вот стоял вот так, а человека застрелили... Он немцам служил, сам признался... а вот сидит в обоих глазах..." Саша кричит: "Предателя не жалко!" "Жалко, - отвечал отец. - Он в деревне остался из-за операции... ему аппендикс вырезали... ходить не мог. Немцы пришли, назначили его председателем колхоза..."

- Разве у немцев были колхозы? - удивилась мать.

- Они поначалу все оставили, как есть, - отвечала шепотом Надя, оглядываясь на детей, которые завозились рядом, затрещали на зыбкой раскладушке. - Хлеб-то нужен? Это уж потом, когда отступали... все пожгли. Сашка говорит: "Он должен был сбежать..." Папа закурил, кивает. "Да, да, конечно... ползком, как Алексей Маресьев?" И замолчал. Стал хмурым, пил много. Не помнишь? А, ты наверно за солью в дом ходила... чтобы уху-то варить. Все время соль забывали.

- Наверно, - горестно прошептала Марфа. Из-за такой малости она не услышала столь важного признания Булата. - Наверно. Больше ничего?

- Больше ничего.

"Значит, действительно в той СТРАШНОЙ организации служил. Допрашивал... присутствовал... Господи, велик ли грех?! Ведь война. Но я слышала, из этих организаций просто так потом никого не отпускают... Чем же он заболел? И где лечился - получается, целый год?.."

......................................................

- Вас Наденька так любит... - произнес Станислав Петрович. Он стоял рядом, оглаживая чисто выбритое крепкое лицо и улыбаясь то левой, то правой щекой. Надя уже заварила чай, дети встали. - Все время: мама, мама. Вот я ножик точу на кухне - ночью нельзя, ночью только нехорошие люди точат. Гроза летом - она платок на себе голову и меня заставит кепку надеть. Это в доме-то! Говорит, голые волосы молнию притягивают. А в сумерках нельзя ногти стричь... близкие умрут.

- Вы и решили: дурочка у нее мать.

- Да что вы! - адвокат вдруг стал серьезным. - Я вырос без отца... женщин обожаю. Наденька мне теперь и жена, и мама. Верный тыл в наше смутное время.

- Спасибо. - Старуха спрятала фотографию деревенского дома в карман рюкзака. - Вот, покажу еще Любочке... и Альбертику... Может, они скажут: не продавай на дрова, может, еще и вернутся... когда-нибудь... Надо же долг отдавать бедной родине нашей... школа стоит без учителей... люди стали разговаривать, как в тюрьме, грубыми словами.

- Может, еще и мы соберемся! А?! - рыкнул на свою семью преувеличенно Станислав Петрович. - В деревне кислород! А тут сидишь в бетоне...

- Вот Стасик выиграет одно очень важное дело... заработает деньги... - подыграла-пролепетала Надя.

- Да?- вежливо поддержала бесполезный разговор старуха.

- Конечно, мама. Дети доучатся... И все вместе...

- Тогда скажите, какие комнаты вам оставить? Хотите в сад? У вас дети.

Надя растерянно переглянулась с мужем.

- Можно в сад. Да, Стасик?

- В сад - хорошо, - уверенно прогудел Станислав Петрович.

- А в детстве ты говорила - пчелы пугают... у окна вьются, - напомнила мать.

- Господи, что уж теперь! Да и полезно, один-два раза ужалят... В книгах пишут. - Надя вдруг всхлипнула. И стала кулаками глаза тереть, как в детстве. И бросилась в спальню. - Забыли!.. Раз уж такая упрямая... уезжать собралась... мы тебе подарок... Сейчас примеришь? - Она вынесла пакет

- Надя, какие подарки?! - отшатнулась мать. - Ничего нового мне уже не надо!

- Так уже купили! - Адвокат перехватил у жены и ловко развернул серебристый плащ. - Или выбросить с балкона? Вы статная женщина, вам это подойдет!

Старуха растерянно приняла подарок.

- Мамочка, ты еще такая красивая, - бормотала дочь, помогая надеть.

- К вашим божественным светлым волосам... - вторил ее муж.

- Опять же на носу лето... куда без плаща?

Мать пыталась сопротивляться.

- Стыдно же! Старуха - и что-то еще покупает... в такое время.

- Какое время? Нормальное время! А приедешь к Любе - там в Сибири как раз холодные дожди...

- Красавица! - заключил Станислав Петрович. - Вы сейчас... как актриса Любовь Орлова!

- Да ну что вы, - сконфузилась мать.

- Она вообще-то у нас больше на Ладынину походила... - как бы строго поправила мужа Надя.

- Точно! Можно вас сфотографировать с Наденькой? - Он выхватил откуда-то фотоаппарат.

Мать, подумав, попросила:

- Тогда уж с цветами. - И когда вспышка света погасла, тихо сказала. - У меня нет хороших фотографий. Когда умру, приклеите эту на столбик.

- Какой столбик?! - почему-то испугалась и снова захныкала Надя. - И не надо умирать. Давай жить. Жить, жить!

Старуха нагнулась и подняла рюкзак.

- Я сам! - крикнул адвокат и отнял у нее груз.

- Но если... - Марфа посмотрела на улыбчивое широкое лицо нового зятя. - Но если вы обманете Наденьку, знайте... я могу сглазить - и вы умрете. Почернеете и сгорите, как торф.

Надя рассмеялась.

- Мамочка!.. Она шутит. Просто она меня любит.

- Я понимаю! Классно - торф, - пробормотал адвокат, продолжая профессионально улыбаться. Улыбалась и мать.

Она забыла-таки снять обнову, старый ее плащ остался висеть на вешалке в прихожей. Надя поцеловала мать, девочки, красившиеся в ванной, послали старухе воздушный поцелуй, и Марфа вместе с зятем вышла из квартиры.

Наташенька вослед кричала:

- Мы приедем... хочу увидеть цветы венерин башмачок... - И вопила сестренке. - отпусти свои объятия... чуть не задушила, как лесбиянка!

- Баба, а можно - туда мальчика одного приглашу? - Это Таня. - Он может даже в шалаше жить! Будет охранять!

"Ради Бога, приезжайте, если не шутите", - говорит уже про себя старуха. Лифт, пощелкивая и трясясь, увозит ее вниз.

Скоро она будет в большом самолете. Адвокат - хороший мужчина, сказал, что отвезет на своей машине до аэропорта и посадит в самолет. И билет купит - он, конечно, догадался, что старуха неправду говорила, что у нее есть билет. Когда бы она успела его приобрести? И батареечку для ее маленького фонарика в киоске выберет - и зачем старухе фонарик?

Все хорошо, жаль только, не сумела она с адвокатом о деньгах для Алика поговорить. Может, Наденька сколько-то попросит?..




14. ВЕРА И ГАЛИМ

А как же наши немолодые, но такие трепетные влюбленные, которых мать-старуха оставила в их городе не сказать, чтобы со спокойным сердцем, а как раз наоборот - с неспокойным, с тревогой... как там они?!

Марфа Андреевна уехала, и первую ночь Вера легла спать с девяти вечера в страхе, что Галим вот-вот придет, постучится, и что ей делать? Даже если он просто посидит в гостях и до одиннадцати уйдет, как было положено всегда в гостиницах и общежитиях, то соседи все равно могут потом наябедничать матери, что был ухажер, зашел и - не вышел... Во-вторых, в самом деле что же делать ей с Галимом? Он не мальчик, и Вера не дитя, хотя еще и не женщина, но она врач и все понимает... Да и по теперешним временам опасности никакой, а он такой обидчивый... В последний раз перед дверью целовались - она с шуткой увернулась, а у нее были прижаты к груди подаренные цветы, так он выдернул за белые ушки ромашку и сжевал... И захныкал:

- Я татарин... если бы я был русский, ты бы меня любила.

- Почему глупости говоришь!.. - воскликнула Вера. - Я сама татарка.

- А еще лучше, если бы я был еврей... - бормотал он, сплевывая мятые лепестки, на изломах ставшие бесцветными. - Евреев все любят.

- Я их не люблю, - простодушно отвечала Вера, - но, конечно, уважаю.

- Почему "конечно"?! Почему "конечно"?! Что они сделали для сельского хозяйства?

- Но для химической промышленности же сделали? - укорила его Вера. Она имела в виду, понятное дело, главного инженера завода Заславского. - До завтра?

Он пошел к выходу подъезда, задевая стену, шатаясь, как убитый горем, взрослый дядька, с гладкими бритыми щеками, но и с морщинками уже, разбегающимися от носа вниз, как усы у сома, он был так жалок, что Вера тихо сказала:

- Не обижайся... Мне же надо привыкнуть.

- Я тебя все лето ждал

- Две недели августа.

- Это вечность, - бормотал он, не оглядываясь.

И вот мать наверняка уже в Москве. Вера целый день на работе ждет звонка Галима в медпункт, но тот не звонит. Неужели сорвется, напьется, да и тяжелый, страшный явится? Однажды она видела его пьяным, только от матери скрыла. Начальник цеха стоял на улице возле той самой новогодней елочкой и плакал. С неба валил снег, вокруг бегали дети, а он стоял, расстегнув надутую куртку и зажав шапку в руке, и плакал. Вера увидела его издалека (а весь день провела с матерью дома, готовясь к встрече Нового года, и не то чтобы о нем забыла, но подумала - наверняка со своими коллегами начальниками "гуляет"), и вот увидела. Подойти? И как потом уйти?

И она, наклонив голову, как-то постыдно просеменила мимо.

И не включая света на кухне, из квартиры посмотрела вниз - стоял под горкой там же... Так и встретил, кажется, звон курантов. Он любит ее.

Утром (было воскресенье, "наверное, мама с Надей обо мне говорят..."), Вера сама позвонила из телефона автомата в заводскую гостиницу, набрав номер, который как-то слышала от Галима и запомнила) - никто не ответил. Она узнала через 09 телефон вахты гостиницы и позвонила вахтеру, ей сказали что начальник цеха Деев уехал в Елабугу.

- В Елабугу? Зачем? - наивно спросила Вера.

- Наверно, по важным делам, - ответил мужской голос. И кто-то там возле телефона рассмеялся.

"Потешаются. Вот мол, девушка звонит. Приедет - в краску его вгонят..."

К вечеру она собралась стирать, замочила белье, и тут как раз и зазвенел звонок в дверях. Вера открыла, не спрашивая кто, - почему-то была уверена, что это он.

И Галим предстал в дверях неузнаваемый - в шляпе, в белом плаще, в расшитой рубашке, при золотистом галстуке. И брюки глажены, и ботинки черные вычищены до блеска. И весь в сладком облаке одеколона.

Вера почему-то страшно перепугалась. Растерянно улыбаясь, с остро стучащим сердечком, она стояла перед этим старым парнем из родного села и понимала: сегодня что-то случится...

- А я думала - вы не вернетесь... - пробормотала она. - Мне сказали, вы в Елабуге...

Он переменился в лице, словно его ударили, заморгал, отступил.

- Вам сказали?.. - Он замолчал, выжидательно глядя на девушку.

- Там важные дела? - спросила она.

И он, помедлив, закивал, горячо заговорил:

- Я не пил... я... я делом занимался. У нас плохо с кадрами... старики с завода уходят, здоровье... а молодежь, сама понимаешь...

Да, Вера знала: молодые ребята и девушки скорее пойдут на КАМАЗ, если повезет, чем на химическое предприятие. Экологи свое дело сделали - народ напуган, народ хочет жить долго.

- Проходите... - сказала Вера. - Правда, я... - Хотела добавить, что собралась стирать, но постеснялась.

А что уж подумал он, бог весть. Галим снова неуверенно заулыбался, зацвел пятнами, захмыкал, трогая себя за галстук.

- А у меня машина... хотел вам показать город... рассказать, как мы строили наш завод... Или это будет вам скучно?

- Да что вы! - обрадовалась Вера. Все тревожное и втайне желанное откладывалось, отступало на потом. - Мне это будет очень интересно.

Она выключила плиту под баком, оделась и вышла. У подъезда стояла белесая "Волга", за рулем сидел старик-татарин, с сивыми висками, в краснорыжей кожаной куртке с белыми царапинами у швов от старости.

- Исянмесез, - поздоровалась Вера.

- Здравстуй, дочка, - ответил шофер и, когда Галим и Вера сели рядом на заднее сиденье, газанул.

Они поехали мимо завода к Каме, Галим заговорил:

- Я приехал сюда совсем молодым мальчишкой... мы жили в бараках, мы потом несколько бараков сожгли - ожидался приезд Брежнева... но он к нам не доехал, только в Челны... И жить нам стало негде. А новые дома еще не скоро поднялись... да и неудобно было нам, первопроходцам, первыми вселяться... Многие из нас так и остались жить в гостинках. Я лично три раза за эти года отдавал свою очередь... то старикам...

- Мне отдал, - кивнул шофер. - Дай тебе бог счастья и молодую жену.

Галим покраснел и продолжал:

- Парню одному, он вернулся из Чечни, с той еще войны... раненый... женился... и недавно уступил двум молодым специалистам... нам они очень нужны... ты их знаешь, Варежкины...

- А вот это зря, дорогой Галим-ага, - буркнул водитель и, обернувшись, подмигнул Вере. - Не он Варежкины, а ты Варежкин... шибко добрый...

- Ничего, ничего, - гордо произнес Галим.

- Зато хрен теперь получишь... завод еле концы с концами сводит... - не унимался старик, крутя баранку и то и дело оборачиваясь, сверкая железными зубами.

- Это верно, - вздохнул Галим. - Но ничего, ничего...

Вера хотела было сказать, что не в квартире счастье... что у нее вот есть... но тягостно, как в детстве, надулась и продолжала молчать. В конце концов, если они поженятся, можно будет жить у нее, мама сама говорит, что дочка должна строить семью.

Галим что-то еще говорил, хвастался, размахивал руками, и Вера понимала его: его радость была и ее радостью.

- Посмотри... - кивал Галим, обращаясь уже на "ты" при водителе. - Едут машины, сколько машин... а все почти колеса наши! Резина-то наша!

Вера смотрела, как мелькают сосны, по очереди перебегая через огненный закат, и ей казалось, что и она вместе с ними бежит через это красное поле... и огонь доходит до колен...

Они вернулись к ее подъезду, когда уже стемнело, вышла луна, похожая на большой желтый с отколотой эмалью таз. Если Галим зайдет, то белье на виду. Как-то проскочить бы первой и убрать.

Но Галим, заметив ее смятение, понял это, видимо, как-то иначе. И даже почему-то с облегчением:

- Я очень рад, что вам понравилось. - В сумерках из машины на них смотрел с улыбкой -старик-шофер. - Могу ли я поцеловать пальцы... пальчики, - поправился Галим.

Вера смутилась, но он уже схватил ее за руку и чмокнул в верхнюю венку.

- До свидания... до встречи на производстве, - громко сказал Галим. И уехал.

Вера, благодарная ему за такт, за нежность, поднялась к себе. И все же в сердце осталась странная неудовлетворенность... Какой он робкий! А может, так и надо? Вдруг мама передумает и вернется? Тогда и не встретиться. А в гостиницу Вера ни за что не пойдет...

Конечно, хорошо, что он открыто с ней проехался по городу, многие, наверное, видели. А старика-шофера он взял, чтобы рядом с ним самому выглядеть моложе? Вера, сделав это открытие, весело рассмеялась.

Нет, он прав, лучше не торопиться, лучше просто дружить. Зато все так хорошо и чисто.

Но ведь рано или поздно...

И когда это случится?

Лучше, пока мамы нет.




15. ЛЮБОВЬ

- Мамочка! Милая! - Старшая дочь целовала матушку в щеки, в губы, в глаза, в волосы. В кофточку на плече. - Слава богу, слава богу!.. Нынче нет строгостей... а то куковала бы на КП... нас может дома не оказаться... еще и под дождь выгнали бы доблестные чекистки...

Любовь говорила и говорила, раздевая матушку, которая подчинялась ей с покорным личиком - верный признак, что смертельно устала.

- А мы каждый год возобновляем списки... вдруг одуванчик наш прилетит... А он и прилетел! Сейчас попьешь чаю с медом, ляжешь по стойке смирно... - Это тоже из папиных выражений.

Любочка сама уже седая, как Марфа, только лицо круглее, щеки румянятся, когда волнуется. И пальцы, конечно, помягче, потоньше.

Рядом стоит Иван, дородный, высокий мужчина с розовым лицом, в обтрепанных синих штанах и свитере, добродушно смотрит на женщин. Он славный, этот Иван, молчит, не то что адвокат-трещотка с малиновой бабочкой на шее, который, пока вез до аэропорта Домодедово, да и в самом аэропорту, зычным, как у Левитана, голосом провозглашал, что он обожает Надежду Булатовну, что она ангел, но смущают звонки ее бывших мужей, их посылки с икрой и тряпками, их письма и записки - то один из них окажется проездом в Москве, то другой...

А Иван постоял-постоял, да снял с вешалки теплый, меховой жилет, надел на старушку. И она сразу согрелась. Попасть сюда нынче и вправду оказалось просто: когда автобус остановили на КП, Марфа показала паспорт, назвала фамилию своей дочери, девчушки в зеленой форме понажимали какие-то кнопки - и тут же пропустили бабушку в аккуратный городок среди тайги.

Здесь прежде готовили взрывчатку для атомных бомб. Иван как раз работал на реакторе - так называется аппаратура внутри горы, Марфа помнит по давним, тихим - на ушко - рассказам дочери.

- Мамочка!.. - продолжала милая дочь, накрывая стол и время от времени тиская старуху. - Наш одуванчик! Неужели это ты в Сибири?!

- Не тряси меня, я не яблоня! Я горбатая береза!

- Ты же в первый раз на самолете?..

- В первый, первый...

- Что-то случилось?

- Да просто соскучилась... - Мать, чтобы не заснуть (нельзя, испугаются - мол, так ослабела), вскидывает голову вверх, словно фонарик, подбородком вперед, и улыбается вставными зубами, белыми, как сахар. Но эта ее демонстративная улыбка еще более тревожит умную старшую дочь.

- Ну-ка марш в постель... - не отстает она.- Потом расскажешь.

Да, да, нужно будет и Любочку поспрашивать, не поведал ли Булат ей чего-нибудь такого, о чем не знает сама Марфа...

......................................................

- Хотели парни с РТР кино снять - не пустили. А американцев - пожалуйста. - Медленно говорил мужской голос. - А ведь они тоже с телекамерами.

- Ты видел, какие у нее ноги? Пальцы совсем искривились... - ахала женщина.

- Я думаю, в лапу дали зелеными... Режимное предприятие! Вот сюжет для кино!

- Какая все-таки смелая... Или что-то случилось?

......................................................

Слыша сквозь сон негромкий разговор Ивана с Любочкой, мать почему-то вспомнила - вернувшись в 1946 году, Булат, ухватив крепко маленькую дочь за руки, крутит вокруг себя. Марфа ахает: "Уронишь!" - "Никогда!" - "Руки ей вытянешь! Будут, как у обезьяны!" Дочка тут же захныкала, он отпустил ее. Любочка сравнила, соединив, руки - обе одинаковой длины. Отец хохочет: "Не страна, а кино!" И вдруг оглянулся, это у него стало привычкой, посмотрел в окошко поверх ситцевых занавесок, насупился, ушел курить в сени...

......................................................

Старуха проснулась и с трудом огляделась - белки глаз болели, как будто чужие, как будто пуговки, голова ныла волнами. Страшная штука - длинный большой самолет, трясется, но летит...

Мать различила полки с книгами и картины по стенам. Книги и картины те же. Она здесь была в последний раз лет десять назад. Стол тот же, стулья, кажется, новые. Сама она лежит на раскинутом старом кожаном диване, в чистой постели. Рюкзак горбится на полу рядом. Люба, наверное, подумала - вдруг матери лекарство какое понадобится, но искать сама, шариться не стала - не посмела. На стуле - чашка с водой, измеритель давления. Они что, уже у сонной мерили?

- Спит?.. - это шепот Ивана.

- Не знаю, - шепоток Любы.

Мать разлепила белесые губы, прошелестела:

- Жива... - и повторила почетче. - Не бойтесь, жива, как баба Яга.

- Ой, проснулась! - засуетилась рядом дочь, раздернула шторы. - Сейчас кушать будем!

- А почему не на работе?! - строго спросила мать, пряча глаза внутрь морщинистых век, как светлые капли воды в паутину.

- У нас школа бастует, - ответила весело Люба. - А Иван отпросился. У него ночных дежурств на месяц отпуска. - Дай-ка еще раз, смерю! - Она ловко надела на руку старухе хомут измерителя давления, быстро накачала воздух, быстро спустила, глядя на стеклянный кружочек. - Так. Немного получше. Пока лежи по постойке смирно. Подойдет Мила, послушает, вдруг пневмония. Помнишь, однажды?..

- Так я тогда на поезде ехала... а сейчас...

- А сейчас вполне могло надуть вентиляторами.

- Ну вы меня уж совсем за развалину почитаете... - Мать опустила ноги с дивана, Люба покрыла ей плечи халатом. - А я еще к Алик съезжу. Там серьезное дело. Может, завтра и уеду.

- Чего?! - всплеснула руками Люба. - И не стыдно? Еще пирогов не пекли... я ведь тоже умею!

Марфа вздохнула и рассказала им все, что знала про беду Альберта.

- Но вы не бойтесь, я что-нибудь придумаю. - И она улыбнулась детям.

Любочка замерла с открытым ртом.

- Вон оно что... - пробормотала она. - А счетчик, мама... это страшная штука.

Иван задумчиво покрутил головой. Он стоял в синих сумерках вечерней квартиры, спиной к портрету худющего мужчины, академика, о котором мать помнила по прежнему приезду. Рассказывали, что разбился на машине, его потом собрали, сшили, но он уже не смог быть тем, кем был, а чтобы понять это, ума осталось Вот трагедия. "Как я сегодня".

Где-то за стеной затренькали на фортепиано и заплакал ребенок. Внизу включили пылесос.

Мать хотела встать на ноги - опрокинула непослушной рукой чашку с водой на пол.

- Простите, стала такая неумеха!

- Да ну! Какая ерунда. А то полежишь еще?

- Куда больше. Как говорила моя приемная мать, тихая женщина Ерусланова... все еще полежим в нашем общем мавзолее... - Выпрямилась и шутливо отдала честь. - Честное пионерское. Все очень хорошо. - нагнулась над рюкзаком.

- Ах, мама! И зачем столько везла?!

- Мед с родины... -улыбнулась мать, подавая банку. - Иван же любит.

Иван стоял, крутя на животе пальцами и растерянно улыбался. Мать понимала: конечно, у них больших денег нет. Если только все дети скинутся... Но все равно двести тысяч не наберут.

- И вот варенье... смородина...

- Спасибо, спасибо! Сейчас чайник поставлю, - Люба с банками ушла на кухню.

Иван долго молчал. И наконец, как бы вспомнив, что надо же что-то говорить, спросил:

- Сильно трясло?

- Нет. Хороший самолет.

- А вот когда первых космонавтов готовили, нарочно круто выводили из пике, до семи "ж" доходило. Ну, то есть, люди в семь раз становились тяжелее...

- Это опасно? - спросила мать. - Королев умер... и что теперь творится, ужас... по телевидению показывают - ракеты взрываются, вертолеты... шахты горят... среди руководителей воры... Раньше такого не было.

- Раньше вы этого просто не знали. - сказал Иван. - Теперь обо всем можно. Свобода слова.

- Но Бог-то, он все равно знал? - неуверенно предположила старуха. Все помолчали.

Любовь внесла большой, на литр, заварной чайник, накрыла полотенцем с красными розами, расставила на столе чашки и тарелки с золотыми ободочками (знала, что мама любит красивую посуду), голубую вазу с конфетами и печеньем.

- А мед? - мать сдвинула брови.

- Ах, да, да!.. - Люба сбегала на кухню, принесла розетки с привезенным медом. Села, вскочила, включила музыку. - Ты же не любишь, когда молча.

Музыка играла, родные пили чай. Потом Иван поднялся:

- Пойду покурю.

- Опять стал курить? - спросила мать.

- Я толстый, мне можно. - Иван медленно, как лунатик, напялил кеды, куртку, кепку и ушел.

- Все такой же, - кивнула мать. - Молчун.

- Да. Что же делать, мама? У нас таких денег нет. Тысяч семь есть... хотели старую машину купить... Но этого же мало. Разве что еще Милка продаст свою, от бывшего мужа осталась.

- Она развелась?!

- Ничего страшного. Детей нет. Найдет хорошего парня.

- У тебя хороший, спокойный муж. Мне Иван очень нравится, - сказала старуха.

Любовь покрутила в пальцах ложечку.

- Но знаешь, мама, в последнее время что-то происходит. Иной раз посмотрю в глаза - словно стеклянные. Себя вижу, а о чем он думает, представления не имею.

Мать вздохнула. Наверное, это их наука с ума сводит. Иван и раньше-то был странный, молчал подолгу и улыбался. Уже когда Любовь вышла за него замуж и поехала знакомиться к свекрови, Ольге Владимировне, оказалось, что та практически сидячая больная, у нее руки трясутся и говорит плохо, такая странная хворь. А Любочка уже была беременна и ужасно испугалась: а вдруг передается по наследству? Родится ненормальный ребенок? Но слава богу, Милочка и умница, и красавица. Но вот кого она родит?..

- Ах, если бы вы на старости лет взяли да переехали в нашу деревню... - сказала мать. - Там трава на полянах... деревья что-то бормочут всю ночь... звезды... Там и мысли приходили бы совсем другие. - И безо всякого умысла, а скорее всего машинально вынула из кармашка рюкзака и протянула дочери фотокарточку.

Люба послушно посмотрела на фотоснимок.

- Боюсь, не с молодой ли какой связался... - продолжала она. - Вот и мучается. Если полюбил, я его отпущу.

- Любочка, - мать нахмурилась, - тебя невозможно разлюбить.

- Ах, мама. - Люба поцеловала фотокарточку, положила на стол. - Я серьезная, и он серьезный. Люди устают друг от друга. Хочется веселья. - И вдруг ушла зачем-то на кухню - не слезы ли утереть.

- Мы не бараны - хохотать на дровах! - воскликнула вослед мать. - Сама жизнь - слишком это серьезно! Папа ведь тоже был серьезный. Ну, сама посуди - зачем ему история государства российского? В те-то годы... История татар, купил у кого-то... издано в Турции, латинский алфавит... да и Карамзин, Соловьев в пятидесятые-то годы никак не поощрялись...

Дочь, вернувшись, стояла в проходе.

- Читал, сопоставлял, рассказывал детям, что такое истинный патриотизм...

- Ах, мама! Понимаю, патриотизм. Но кто мне сыночка вернет? - Сын Любови Николай погиб в армии еще при Хрущеве, попал на учениях под танк. Там, возле Новосибирска, и похоронили. - У него было плоскостопие... нет же! Надо перед девчонкой выставиться.

Марфа помнила эту горестную историю. Николай, чтобы его признали годным к военной службе, купил большую коробку конфет с ликером (здесь, в "зоне", такие конфеты уже тогда появились) и сумел всучить одной из врачих в медкомиссии. И парня зачислили в строй. Смешной, смелый был парень. Прямой, высокий, как Иван, чернилами якорь на левой кисти нарисован, чуб на левом глазу. Не любил, когда его называли Коля или Колокольчик... только Николай! Прилетел к бабушке, когда школу закончил, - тогда самолеты были дешевы. Все чурбаны березовые, носатые-свилеватые, порасколол. Обошел все улочки Берещовки, поподмигивал всем юным красоткам: еще увидимся... Не привелось.

- А наш Алик слинял, сумел уберечься... - вырвалось у Любови.

Это правда, братик ее рос болезненным и боялся всего: ножей, ружей, грома. Ему повезло - в университете, куда он поступил на геофак, была военная кафедра. Служба в армии мальчика и его друзей миновала - они за партами прослушали курс лекций о войне, они за городом в лесу побегали с деревянными винтовками и пошвыряли макеты гранат. А позже, когда закончил учебу и его время от времени призывали на месяц-два в лагеря на переподготовку, он доставал у знакомых женщин-врачей справку об освобождении - женщины всегда его жалели. Мать судорожно обняла Любовь.

- Нет, я не упрекаю, я люблю братика, - сказала дочь. - Но иногда думаю, родился бы и мой сыночек девочкой... был бы жив.

- Но у вас же есть девочка...

- Вся наша радость. Она у нас врач!

Мать нахмурилась.

- Почему напоминаешь, что врач? Я помню. Не потеряла память.

- Я просто так сказала: она врач. По привычке. Ей богу! - И добавила. - Она известный у нас эколог. В газете "Известиях" статью напечатала, что в отстойнике... ну, у нас бассейн такой, хранятся отработавшие урановые стержни... может со временем случиться взрыв в десять раз страшнее Чернобыля. Ох, был скандал!

- Зачем же не уедете?! Уезжайте скорей!

- Куда, мама?

Мать вздохнула.

- Ее не обидят?

- Теперь нет. Значит, стержни надо куда-то вывозить? А к нам продолжают ввозить! Говорят, что построят завод по переработке... Да, наверно, надо уезжать.

- А почему она развелась? Пил, что ли?

- Пил. Дурака валял, в женскую одежду наряжался. В нашем городе, мама, друг друга знаешь годами, да все равно - в душу не заглянешь. Милкины кольца на свои пальцы стал напяливать, губы мазать... - Люба усмехнулась. - Ну а как у Нади новый муж?

- Солидный, - сказала мать. - Адвокат. По фамилии Шуллер.

- Слышала. Вот роковая женщина. И чем берет?! Она же прощать даже по мелочи не умеет. В детстве, помню, отняла у нее куклу - лет пятнадцать попрекала этой куклой.

- Но если уж любит, обкусает тебе и уши! - Старуха снова обняла дочь. - Ой, Любочка, бедная, намучилась ты... Мы-то в школе, они - на тебе. Всю жизнь бледная.

- Покраситься, что ли?

- А почему бы нет? Личико маленькое, как у девочки. Вот приедешь в деревню - скажу: внучка. Поверят! Знаешь, когда вижу тебя, вспоминаю самые счастливые дни в жизни...

- Когда на сенокос ходили?

- И это счастливые... но вот тридцать восьмой, еще до тебя... отец вернулся с курсов в Казани, его директором школы утвердили. По деревне шел три дня... с гармошкой... я слышала - играет все время мою любимую, догадалась... вот жених мой на верхней улице... вот на Озерке... то там угощают парня, то там... А почему сразу не явился? Оказывается, ехал на пароходе, канатом ему по лицу хлестнули, синяк страшный... стеснялся... ну и пил, конечно. Веселое было время. - Она говорила эти слова, а про себя думала: "Боже мой!.. И ведь в эти как раз годы я бегала с Булатом моим в сельском клубе по сцене, привязав мочалки к подбородку, - высмеивали мулл и попов... Хорошо это было? Молитвы перевирали: ля ильляхи- иль-алла, у муллы не рот - пила. Ля иль ляхи иль алла - смотрит поп из-под стола..."

- Мам, а я запомнила, когда он с войны... идет, подпрыгивает и смеется... я не сразу поняла, что нога хромая... он так нарочно подпрыгивал...

- Да, из-за ранения нога немного усохла...

- Он говорил: второе ружье.

- Но он сильный был. Всю жизнь как юноша. Только вот... Дочка, он тебе не рассказывал о службе? Я поняла, он был в Смерше или как-то рядом оказался... Мне говорит однажды: в спину своим не стрелял... Это что же, когда в атаку гнали своих? А тебе? Ничего не рассказывал?

Люба удивленно смотрела на мать.

- Мама! Вы же столько лет вместе... кому знать о нем, как не тебе?!

Старуха покивала белой, как капустный кочан, головой и застыла в гримасе бесслезного плача. Как ей объяснить дочери милой, что ТАКИХ разговоров они с мужем избегали, а потом и привыкли об ЭТОМ не говорить... да, пожалуй, уединиться-то им был в жизни было негде... все время на виду, все время фанерные стены, а может и чужие люди с длинными ушами за дверью...

Вошел Иван. Мать поднялась, и ее от слабости повело, как на ветру. Иван и Люба подхватили мать под локотки.

- Ну-ну, ты куда?!

- Отпустите! Делаете из меня беременную корову... Может, на балкон хочу выйти, как Брежнев. - Старуха вошла в ванную, умыла от слез лицо.

Она слышала, как звонил телефон. Когда вышла, Иван сказал:

- Дочка едет. - И только теперь его глаза засияли.

- С книжками, как школьница, - пожаловалась Люба. - Едет в автобусе - читает.

- Сегодня на своей машине, - уточнил Иван.

- Может, и за рулем читает? Она у нас критик, ее начальники боятся.

- Легко быть экологом... все равно что быть Явлинским - знай критикуй, - насупился Иван. - А вот творить энергию...

- Ну, ладно, ладно! - оборвала его Любовь. И с улыбкой - матери. - Все ищет разгадку бытия. Скучно ей с нами.

Иван сплетал и расплетал пальцы на животе.

- Умоляла: расскажи устройство атомного котла... пока рассказывал - вся горела, на стуле вертелась. А как поняла - нейтроны, графитовые стержни... - Иван замахал ладонями у висков, как крылышками. Смешной мужчина.

- Мечтает старость упразднить, - сказала Люба.

- Чтобы молодыми помирать? - пошутила старуха. - О, Господи, скажи мне он: выбирай: добавлю десять лет... или дети твои хоть завтра вернутся на родину... наверное бы, выбрала завтра! - Мать сделалась необыкновенном серьезна, вскинула руку. - Да упади на мою голову мягкий чемодан с деньгами, я бы зажгла к вашему появлению, чтобы дорогу домой видели! Да засверкай под ногами трава настоящими алмазами, я бы так все и оставила и других не пустила - чтобы только вам издали земля наша красивей показалась! Валлахи!

Любовь вздохнула, погладила ее по голове.

- Все может случиться, мама. И дети приедут, и мы с тобой еще в новый век заглянем.

- Всегда была мечтательница!.. - старуха села.

- Почему так говоришь?!

- В папочку, царство ему небесное. Сядет на крылечке, на звезды глядит. О чем думает, спроси... только и скажет: за это волосы оторвать могут. То ли шутит, то ли всерьез... Уж на звезды-то глядя, разве можно подумать о чем-то предосудительном?

Иван засмеялся, как дитя. Долго смеялся.

- Можно. Как раз можно, когда на звезды глядишь.

- Только редко это случалось. А то все бежим... Куда бежим?! Верно говорила его мама, бабушка Фахарниса: по сковородке бежим!

В дверь позвонили, но дверь не была заперта. Вошла, стуча каблуками, Мила, в красном и черном, молодая, на вид неприступная женщина.

- Ой, кто это?! - закричала мать. - Моя внученька?

- Бабушка!.. - Мила подскочила, обняла. У нее тоже слезы легкие.

- Чего плачешь? Или я уже умерла? И эта свеча мне только снится? - начала по обыкновению шутить старуха. - Ну-ка получше на тебя посмотрю... Красавица.

- Нет, бабушка, у меня нос картошкой, от папы.

- Неправда, папа у тебя красивый. И ты красивая.

Мила увидела на столе фотографию дома, утерла платочком глаза.

- Ой, это оттуда? Бабушка, я же помню...Там яблони, смородина... Да я прямо сейчас готова ту-ту вместе с вами...

- И можешь сразу отметить, какое окошко нравится больше.

- Стоп! - Мила мягко взяла старуху за кисть.

- Ты меня пугаешь... что такое?

- Пульс неплохой. - Мила надела ей на руку хомут измерителя давления.

- Да уже мерили, мерили!

Мила невозмутимо проделала всю манипуляцию, послушала, покачала головой.

- У меня все хорошо, - сказала строго старуха. - Сейчас пойду... или Иван сходит? Билет мне на завтра.

- В кино? - хмыкнул Иван.

- С ума сошла! - захныкала Люба. - Да никуда я тебя не отпущу!

Мать насупилась, кулачком стукнула по краю стола.

- Вопрос, товарищи, решен.

- И я?! - спросила Мила.

- Ты?! - словно плохо видя, старуха смотрела на родных. - Ты, внучка, готовься, пока я там. У меня серьезное дело. - И в третий раз объяснила, какая беда приключилась с Альбертиком.

Мила переглянулась с матерью.

- Всё четко, - сказала она. - Мне тут делать нечего. Свою квартиру я продам. Она равновелика.

Иван шумно засопел, покивал ей, как маленькой.

- Что? Что?! - вскинулась Мила. Фиолетовые, непонятно зачем так покрашенные волосы растрепались. - Все замуж меня выдать хотят! В конце концов, я там пастуха не найду?

- Насчет пастухов, Милочка, не обольщайся, - тихо возразила старуха. - Нету, молнией убило. Любил с холма кнутом щелкать... щелк, щелк! - Она кивнула вверх. - Видно, главному пастуху не понравилось... Теперь прямо за околицу гонят... в посевы... Безобразие творится! Безобразие!

Мила машинально положила два пальца на кисть бабушки.

- Чего это ты?! Опять?! - Старуха отдернула сухую руку и сунула под мышки. - О себе я сама все знаю. Как Ленин и Сталин. А вот когда умру... в гроб мне положите патефон? положите?.. Или он не будет долго крутиться? Надо этот...

- Магнитофон? - Люба и Иван улыбались.

- Да, да. Чтобы музыку мне в земле играл. Чайковского... Сайдашева... Помнишь, Любочка, в детстве под марш топала? На сколько времени батареек хватает? Ты же физик...

- Я думаю, недели на две... - отвечала, стараясь не блестеть немедленно взмокшими от слез глазами Люба. - Мы можем тебе туда и электричество провести.

Мать очень даже деловито оживилась.

- Вот это хорошо! Хотя бы месяц оплачивайте... пусть играет! Буду знать - вы рядом... даже если не совсем рядом, но о родине нашей помните...

Мила рывком обняла старуху, отошла, пристукнула каблуком.

- Эх, и правда! Только у вас тут кроме телевизора... никаких сладких звуков Моца'рта!

- Обижаешь, - сказала Любовь. - А наш "лазерник"? Папа его наладил.

- Правда?! А что у вас есть?..

- Сейчас. - Любовь принесла из спальни небольшой, похожий на утюг, аппарат, сунула внутрь зеркальную пластиночку и с улыбкой обратилась к матери. - Ты знаешь, мама, моль завелась, и как проникла?! Отложила яйца прямо на микроскопическое там стеклышко... не играет и всё!

Она включила аппарат, и негромкая, поистине сладостная музыка огласила квартиру.

- О!.. Квинтет Шуберта! - простонала Мила, села и минуту сидела, закрыв глаза. Скрипки и виолончель сплетали и расплетали свои нежные, словно светящиеся звуки. - Но подождите! - Мила снова пристукнула каблуком, с вызовом глянула на отца. - Почему ты так отнесся к моему предложению? Я же не вам предлагаю квартиру продать, а свою? Она приватизирована.

- Да хоть трижды приватизирована... - тихо и терпеливо объяснил Иван. - Кто купит? У всех наших квартиры есть. А кто поедет в с материка в закрытый город? А если и захочет, кто его пустит? Если только специалист по атомным делам... но такого еще надо найти. Где ты его будешь искать? Через газеты?

Наступило долгое молчание.

- Ничего, - пробормотала старуха. - Мы что-нибудь придумаем. Я сама с его друзьями поговорю... пусть подождут... не сразу...

- Ой, бабушка, счетчик - страшная штука, - Мила опустилась рядом на стул.

- Разве что плутония килограмм вынести... - хохотнул Иван. - Хватит на десять квартир в Лондоне.

- Ваня!.. - Люба сердито смотрела на него.

- Ну, пошутил, пошутил... пойду покурю. - И большой мужчина ушел.

Старуха покивала своим мыслям.

- А насчет деревни... наверно, зря вас тороплю?.. Зачем страдать, если все равно увидимся когда-нибудь, где-нибудь? В небесах, не в небесах... Мила, ты современная! Есть там потом что-нибудь или ничего больше нет? В самом деле... хочется же верить, но не получается! Нас так воспитали?.. Распадемся на разноцветные молекулы? Или вся эта физика - пока молоды? Люба? А сейчас надо верить?.. снова в эфир, огонь, во что-то божественное? Как думаете? Есть он там, девочки?

- Мне кажется, есть, мама, - ответила Люба.

- Мне кажется, нет, - сказала Мила. - К сожалению.

- Тогда, может, продать наш старый дом? На дрова? Скажите.

- Нет, нет, бабушка!

- Пусть стоит, на всякий случай?.. - И лицо матери вновь обрело по-детски покорное выражение - так у нее бывало перед обмороком от усталости.

Люба рывком обняла мать, подняла, перевела на диван.

- Ложись-ка. Ложись-ложись! Я лично перееду. Надоело жить в атомной зоне!.. Хоть и дверь приоткрыли, все равно тюрьма. Мамочка, я буду жить там! Клянусь! Выберу комнату, которую никто не захочет... А сейчас ляг, ляг...

- Понимаю, старая... - Мать сидела прямо, как пенек, не поддаваясь дочери. Задумчиво потерла желтой ладошкой белую щеку. - Я еще красивых людей помню... когда-то с индийской артисткой Наргис сравнивали... - И наконец, сама повалилась на подушку, подобрала ноги, закрыла седые глаза, затихла.

Любовь отошла к окну. Вдали дымили трубы одного из самых страшных заводов.

- Господи, спаси и сохрани... - бормотала Любовь, будто молилась перед грозной темной иконой. - Поддержки матушку... дай сил, господи, слабой и достойной счастливо пожить, нас всех дождаться...

Мила подошла к матери, шепнула на ухо:

- Она странно дышит... я не слышу дыхания.

С дивана донесся внятный старушечий голос:

- Я сейчас встану.

Мила ахнула:

- Баба! Так ты не спишь?

Старуха молчала.

- Спит, спит, - улыбаясь, прошептала Люба. - Просто, как компьютер... реагирует на отдельные слова. Вот скажи "водка" или "спички".

- Водка?.. - Мила беззвучно засмеялась. - Водка.

Старуха тихо ответила:

- Отец придет и выпорет.

Люба продолжила жутковатую игру:

- Спички.

- В лунную ночь... - проговорила мать. - Человек из лесу явится... и уведет - будешь сто лет костры ему разжигать. Да, слышу, слышу, смеетесь надо мной. А вот состаритесь - посмотрю на вас, какими станете! - И словно ванька-встанька, старуха медленно села на диване, открыла глаза. - Фотографии-то будем смотреть? Ты, наверно, много собрала про тутошнюю жизнь, Люба?

- Три альбома! - обрадовалась Любовь и, достав из секретера, перенесла тяжеленные тома на диван. И женщины принялись смотреть фотокарточки разных лет, смеяться и всхлипывать и снова обниматься.

- А где Милкины слова? - воскликнула старуха. - Она ведь очень смешные вопросы задавала в детстве. Люба, ты же рассказывала?

Любовь развела руками.

- Куда-то делись почеркушки. Наверно, выбросили. Вообще она была умничка, в школе писала сочинения с эпиграфами из придуманных писателей -

например, Арнольд Филькенштейн. И учителка кивала, не хватило у нее смелости спросить: а кто этот Филькенштейн. А класс давился от смеха.

- Ой, жалко! - горевала старуха. - Такая была радость. - Она толкнула Милу ладошкой в плечо. - Помнишь? "Бабушка, ты умрешь?" - "Да, внучка, умру". - "Раньше меня умрешь?" - "Конечно." - "Ты эту цепочку под землю тоже заберешь?" - "Нет, тебе оставлю". - "Красивая цепочка". И я тебе ее отдала.

Смущенная Мила прятала лицо.

- Да ладно уж. Дура была. Но цепочку сохранила.

Вернулся Иван, долго стоял в стороне, возле книжных полок.

- Чего ты? - спросила, не глядя, Любовь. - Выпил?

- На выставку не сводим маму? Зал сегодня открыт.

- А, да, - Любовь поднялась, улыбнулась. - Мам, у нас же Иван художник, скульптор... В ДК выставка, посмотришь.

Мила сказала:

- И наша мама тоже рисует. Мы все рисуем.

- Да это все ерунда... - отмахнулась Любовь. Но, кажется, заволновалась.

Сначала она, а потом Мила перед зеркалом в ванной быстро привели себя в порядок, мазнули по губам. Любовь надела сапожки, синее пальто и синий берет, Мила помогла бабушке облачиться в сверкающий новый плащ, старуха на голову набросила платок, и во главе с Иваном они спустились к машине.

Машина у Милы оказалась грязнокрасная, с помятым правым крылом, без фонаря. Но внутри она была чистенькая, пахла какими-то духами, все разместились и поехали. Правда, ехать-то пришлось всего метров двести - вот за углом на площади и местный ДК, огромный бетонный дом.

Их встретила директриса, громогласная грудастая женщина с рыжими кудельками.

- Мы приветствуем вас, Марфа Андреевна, на нашей гостеприимной сибирской земле. Проходите... рады... недавно были американцы, все в восхищении...

Оставив верхнюю одежду в кабинете, где на стене висели портреты Ломоносова и Королева, посетители гуськом поднялись вслед за начальницей здания по опасно гладким мраморным плитам лестницы на второй этаж и оказались в длинном зале.

- Вот, почти половину места отдали замечательным супругам, нашим физикам Куропаткиным. - Да, да, старуха помнила: фамилия Ивана и Любови Куропаткины. - Если захотите оставить пару строчек о своих впечатлениях, к вашим услугам книга отзывов. А я пока у себя чай приготовлю.

Мать нацепила очки и огляделась.

- Ты сурово не суди, - стеснительно шептала Любовь. - Это мы от скуки... по-своему сходим с ума...

Посредине зала на плоских помостах, обтянутых серой тканью, стояли странные предметы: поломанный стул, на котором возлежала тарелка с серпом и молотом в середине... вокзальный бачок для кипятка с помятой алюминиевой кружкой на цепи... к гипсовой статуе пионерки без одной руки притулился велосипед без колес... Старуха недоуменно прочла надпись на картонке: И. Куропаткин, Наша жизнь.

Она не понимала, зачем сюда, под хороший свет затащили все это барахло, но догадывалась, что, видимо, высокообразованные люди в этом видят какой-то смысл. И покивала, как бы оценивая юмор автора композиции. Исподлобья наблюдавший за ней Иван расцвел, как дитя, подошел, дохнул теплым вином:

- Мама, это как бы прощание с той эпохой... А вот - совсем, совсем другое! - Хихикнув, как женщина, что было довольно странно для крупного мужчины, он подвел за локоть старуху к стене. И она увидела маленькие, не больше обычной книжки, маслянистые картины, изображающие белые горы и синее небо... желтоватые на закате горы и красное небо, и в небе - некое черное страшилище... черные горы и звездное небо, и горе, как в пещере, глаза горят чьи-то страшные...

Мать кивнула. Может быть, это сны?

- Мне это больше нравится, - осторожно сказала она.

- Три картонки американцы купили, - с гордостью объявила Мила. - Папе сто долларов дали. А вот мамины рисунки, еще не видела? Они вызвали фурор.

- Прекрати, - сердилась седая Любовь, покраснев, как девочка.

На белых листах бумаги, прикрепленных иголками к обычной доске, сверкали существа, похожие на бабочки. Во всяком случае, они были симметричные, как развернутые крылья, каждая изумрудная или желтая точка слева повторялась и справа.

- Кубаляк? - по-татарски тихо спросила мать.

- Ну, да... бабочки... - шепотом стала объяснять Любовь. - Я так и назвала. Но говорю тебе, от скуки... Вот в Питере есть жена одного поэта, нашего сибиряка, Элла Фонякова... вот она рисует так рисует...

Подошел Иван, ревниво послушал.

- Подумаешь! Взял бумагу, согнул, на одной стороне намалевал, что хочешь, а потом сдавить обе половинки. Вот и отражение.

- А я и не говорю, что это искусство! - сердилась Любовь.

- Но у мамы купили семь картинок! - гордо сказала Мила. - И даже в Нью-Йорк пригласили с выставкой.

Иван омрачился, обиделся, как ребенок, отвернулся к окну.

- Да ну! - попыталась развеселить всех Любовь. - Даже если мы с Ваней выедем сейчас жить в Россию, все равно еще лет шесть никуда за границу не пустят.

- Почему?! - удивленно пропела мать.

- А они носители! Носители секретной информации! - рассмеялась Мила. - Хотя эту информацию давно уже знают в любом ЦРУ! Тут же, бабушка, теперь каждый день иностранцы. Вот, на днях, снимали на видеокамеру папу и сами веселились, по очереди, возле этого вокзального бачка с кружкой.

Но Иван уже страдал всерьез из-за глупого, по его мнению, щебета женщин, ушел в туалет курить. И когда женщины спустились одеться к директрисе, его нигде не было. И чай пили без него.

Мать, как истинный дипломат, выразила перед директрисой восхищение тем, что в ДК уделяется внимание творчеству своих горожан, что она на родине местному начальству об этом непременно расскажет. А у нее среди местного начальства есть парни, которых она учила, и наверное они ее послушают.

Выведя мать из ДК по гладким опасным мраморным ступеням, Любовь и Мила повели ее в кино - здесь недавно открыли кинотеатр "Супер" со стереоизображением и стереозвуком. В зале было немного детишек, фильм оказался очень громким, на длинном экране друг за другом на мотоциклах или ракетах гонялись грозные чудовища из иных цивилизаций, и у старухи разболелась голова.

Она попросилась к воде, подышать у какой-нибудь речки, но в этом городе речки не было, а имелось озеро. Оно было огромное, круглое и пока что мертвое - только еще начал здесь зеленеть и желтеть лед, и ветер дул в лицо сырой. Женщины постояли возле вытащенных на берег катеров и лодок, побрели домой.

А вечером принялись вместе стряпать татарские пироги - ёчпечмяки (треугольники), растрогались и развеселились, вспоминая, как отец, балуясь, подкладывал в них серебряные монетки... на счастье... Надька, помнится, зуб сломала, долго ревела, разглядывая открытый красный ротик перед зеркалом, а Верка так и вовсе проглотила монетку... И ее все спрашивали: "Ну, нашлась серебряная монетка?"

......................................................

Мать уж подумала, не остаться ли у Любочки на два-три дня, кажется, оттаяла сердцем, но Иван явился ночью совершенно пьяный. Вошел и, сдирая ботинок о ботинок, упал на пол наотмашь. Мила оттащила его на кухню, где только что помыли посуду.

Любовь сидела, опустив пылающее лицо.

- Ничего, ничего, - сказала старуха. - У мужчин бывает. Они же слабые.

- Понимаешь, - начала униженно объяснять дочь, - у них митинг... нет полгода зарплаты... В Думу и во все газеты ушли телеграммы... что мы не отвечаем за безопасность... Ты, мама, понимаешь, что это означает? Атомный город не отвечает за безопасность половины страны!

- Понимаю.

Из кухни вышла расстроенная Мила.

- Тебе, мама, пора разводиться. Зачем таскать комод на загривке? И рисует он плохо.

- Ты о своем отце?! - ужаснулась старуха.

- А знаешь, бабушка, я поняла... мы все обросли такой кожей, что до нас доходит, если только скальпелем ткнут. У меня друзья ссорились каждый день и развелись... а как развелись - вдруг поняли: жить друг без друга не могут. Теперь не разлей вода. Он никак не может очнуться.

- Все равно так нельзя говорить, - возразила старуха. - Семья - ячейка государства.

- Но он вялый, бабушка!.. - шептала дочь. - Приезжал в наш город вице-премьер, курирует оборонку... увидел Ивана - а они так похожи! Предложил поехать в Москву, быть его, как мы поняли, советником... отказался!

- Да охранником, охранником ему предложил он быть! - воскликнула Любовь. - Если честно - двойником! Сейчас такая мода!

- Значит, гордый?! - сказала старуха.

- Может быть, - процедила Любовь. - Только пить зачем?

В дверях показался огромный, с разбухшей губой и ссадиной на щеке Иван. Он замычал, ухватившись с царапающим звуком, как птичьей лапой, за косяк.

- Да здравствуют м-муравьи... они договариваются мысленно! Да здравствуют цветы... как светофоры, перемигиваются! А птицы - как скрипки или арфы... А ты, Любка, все казенными словами только.

- Это правда, - холодно кивнула Любовь. - Меня так воспитали. Матом не могу, губы не слушаются... льстить не умею... Сухая я, да.

- Как забор... - Иван шатался в проеме дверей, но стоял. - Как бетон. Как железобетон. И вообще, все вы... такие правильные, сдохнуть можно... а квантовая механика что говорит? Квант может быть и здесь, и там одновременно.

Люба покраснела и вскочила.

- Ну и уходи к ней!... Только сюда больше не возвращайся! - и убежала в спальню.

- К кому к ней? - крикнула Мила.- У тебя что, папа, бляди появились?!

Иван стоял, криво улыбаясь.

Мать вдруг поднялась, подошла к нему и тихо молвила:

- Если ты, Иван, обидишь Любочку... - голос ее дрогнул. - Мою дорогую...

- Знаю, знаю, - смешно хрюкнул, отшатываясь, Иван и кивнул.

- Что знаешь?

- Вы меня сглазите - я сгорю... как торф.

Мать сверкнула глазами.

- Надеюсь, ты понимаешь, что это правда?! Во мне много кровей и вер. Сделаю так - будешь лежать как бревно... даже почесаться не сможешь. Любочку мою... дорогую... не позволю...

Мила из-за спины бабушки толкнула длинной рукой отца в плечо, тот едва не упал на спину во тьму кухни, протанцевал два-три неверных шага, удержался и уже сам сел на пол, послушно, возле электроплиты.

- Автобус у вас откуда идет на вокзал? - спросила с вызовом старуха.

Мила обняла бабушку.

- Спать... спать... - прошептала она. - Я тебя сама и отвезу, и посажу...

Так и сделали. Мила ушла к Любови, они долго в спальне шептались и плакали. Старуха спала на диване.

Но в пять утра она уже была одета. В окнах стояла синяя ночь.

- Я тебя провожу... - всхлипывая, бормотала Люба. - Я боюсь, что больше никогда тебя не увижу.

- Увидишь, - тихо говорила старуха. - Все хорошо. Только вы, кровиночки мои, не ссорьтесь. - Она надела старые боты свои, сверкающий подаренный москвичами плащ, повязала платок и, поставив рюкзак у ног, села на стул ближе к прихожей.

Растерянно перед нею сели на стулья дети. Иван храпел на кухне.

- Мама, так же нельзя...ты как метеор...- пыталась еще раз остановить старуху Люба.

Мать поднялась. Заглянула на кухню и то ли в шутку, то ли всерьез сказала:

- Если ты обманешь мою Любочку, слово заклятия знаю... станешь седой как

сметана и весь в паутине и мышах.

- Мама!..- устало воскликнула Любовь.

- До свидания, мои золотые. - старуха обняла и поцеловала Любу и Милу. - Главное - мы живы, руки-ноги на месте, хлеб есть. Рада, увидела вас. А вы пообещали когда-нибудь вернуться...

- Да, да!.. - в голос откликнулись женщины.

- А не вернетесь... не сможете.. я уже расписала Вере: кому какие мои подушки, ковер... платки...

Мила накинула яркую куртку, подхватила рюкзак и вышла с бабушкой.

На улице за горящим фонарем стояла ее старенькая машина. Надо же, никто не угнал!.. Мила усадила бабушку на заднее сиденье, и они поехали через КП и тайгу в областной, открытый город, на вокзал.

А через три часа Мила уже провела бабушку в теплое купе сибирского поезда, который повезет Марфу Андреевну в Свердловск, или как он теперь называется - Екатеринбург. Хоть билет ей достался на верхнюю полку, мужчина, сидевший внизу и читавший газету, тут же уступили ей свою.

- Спасибо, - церемонно поблагодарила старуха попутчика. А Миле на прощание сказала. - Теперь не Свердловск, а Екатеринбург? Да, да, я забыла. Надо же, именем женщин когда-то называли города! Вот назвали бы Любовь-город или Мил-город.

Мила рассмеялась, она любила умную своенравную бабушку. И та, чувствуя, зная это, подумала: вот Мила точно приедет! И будет возрождать родину...




16. ЗА ЗДОРОВЬЕ ЖВАНЕЦКОГО

Дело, связанное во взрывом нефтемагната Фиша на улице Никольской, в ста метрах от Красной площади, принимало все более пугающие формы.

Станислав Петрович признался жене, что ему звонили уже два раза. После того, как Станислав Петрович объяснил Яхъяеву, что найденный в "корзине" его офисного компьютера компрометирующий текст не значит ровно ничего, и показал, как это можно сделать, поменяв на время операции дату работы компьютера и загнав уничтоженный файл в "корзину", на его мобильный телефон вышел знакомый адвокат Константиниди. Константиниди сказал, что уважает коллегу, что Станислав Петрович честно отрабатывает свой гонорар, но он, Константиниди, доподлинно слышал: в ближайшие дни в любую минуту Яхъяева могут "грохнуть", и лучше бы Станислав Петрович держался от него подальше.

"Не наше это дело - встревать между воротилами южной нефти", посоветовал Константниди.

А когда через день кто-то еще позвонил в офис Станислава Петровича, его секретарша Кира подключила магнитофон (шеф просил теперь записывать ВСЕ звонки), и Станислав Петрович услышал по записи весьма вальяжный, неторопливый голос (впрочем, его голосом не удивишь), который ему поведал, что У НИХ ЕСТЬ НОВЫЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА явной вины Махмуда Махмудовича и что его в суде ждет грандиозное разоблачение, и что если Станислав Петрович будет изображать из себя нового Падву, который дружит с известным сибирским бандитом по кличке Бык, будет за большие "бабки" защищать негодяя, то после неизбежного проигрыша - а против фактов не попрешь - Станислав Петрович станет изгоем в Гильдии адвокатов.

- Какие же у вас доказательства? - спросил любезно Станислав Петрович.

- Всему свой час... - ответили ему и повесили трубку.

Раза три или даже четыре вечером незнакомые люди выходили на его квартирный телефон. Но даже, если Станислав Петрович был дома, Надя сама снимала трубку и, не вступая в объяснения (- Где, когда будет?..), отвечала так, как научила ее мать писателя Николаева, живущего через стенку:

- Я ничё не знаю, я у них убираюся, прихожу, ухожу, никого не вижу...

- Бабка, бабка, - начинали сразу же пытаться наладить с ней контакт, но Надя вешала трубку. Станислав же Петрович и дети рядом катались со смеху.

Но если честно, было не до смеху.

Однажды Станислав Петрович на обед не приехал, в этот день он должен был вместе с Яхъяевым посетить следователя Садыкова, Надя вся извелась, и уже под вечер он позвонил по мобильному телефончику, подаренному Яхъяевым:

- Дети дома?

- Да. А что? Ты где же так долго?.. - вскричала Надя.

- Пусть запрутся, никому не отпирают, а ты подъезжай, где мы были неделю назад без детей... ну, где на стекле золотые буковки.

"Да чего ты темнишь!.. - хотела было возмутиться Надя, но поняла: он боится, что их подслушивают, хочет встретиться с ней в каком-то укромном месте. - Ничего себе, дожили!"

- Где, где? - переспросила она. - Это где...

- Я тебе снова говорю - где были неделю назад. Там еще голубей кормят.

Надя вспомнила. Они ходили искать подарок к его дню рождения - мягкую, хлопчатобумажную сорочку с голубой искоркой и, выйдя из "бутика", остановились возле ресторанчика с названием то ли "На канате", то ли "На якоре", что-то такое морское. Там на черном просвечивающем стекле это название на трех или четырех языках - даже на японском, как им объяснил, подмигивая, швейцар в форме капитана 1-го ранга.

- Как-нибудь в следующий раз зайдем... - сказал Наде муж.

И вот сегодня такой звонок, Надя, отведя девочек в спальню, подальше от телефонного аппарата, объяснила, что они должны быть дома, никуда не выходить, никому не отпирать, дождаться возвращения родителей.

- Даже одноклассницам? - удивилась Таня, слегка краснея. Наверное, мальчик Игорь хотел нагрянуть, высокий, зыбкий такой юнец с крашеными волосами.

- Даже!.. - строго ответила мать. Привела себя в порядок (глаза, губы, волосы, цацки на грудь блузона) и, поцеловав заскучавших деток, выскочила из подъезда. Кажется, никаких подозрительных людей вокруг. Но на всякий случай, как любой современный человек, повидавший много фильмов криминального содержания, зашла в магазин и вышла из другой двери вместе с толпой, пробежала до остановки автобуса и запрыгнула в тот, который уже готов был тронуться. Через остановку выскочила и спустилась в метро. И через полчаса была возле ресторанчика на "На якоре".

Мужа не было. К ней сразу подошел бородатый красноносый парень:

- Если есть тоска, мы бьем с носка... - Протянул широкую ладонь.- Бывший футболист, чемпион СССР...

- Извините, - Надя надменно пожала плечиками, хотя было приятно - ее еще пытаются "снять". И тут подкатила машина, но не Станислава, а "мерседес", из него быстро вышел муж и, взяв под руку Надю, провел внутрь темного, с какими-то штурвалами и качающимися лампами ресторана.

- Идем, идем... - Машина тут же укатила.

Метрдотель с улыбкой показал новым посетителям на столик возле огромного якоря, прислоненного к стене, сверкающего так, будто он из золота. Столик был сервирован на троих.

- Кто-то еще будет? - спросила Надя, садясь и помимо воли слегка оглядываясь: что тут за публика? Слишком тревожно в эти дни на душе.

- Может быть, - негромко ответил Станислав Петрович. - Но у нас есть чистый час. Надо поговорить.

Официант принял заказ, принес рыбу, вино, овощи, но пока весь столик не был уставлен снедью, муж молчал. Он сегодня выглядел постаревшим, да ведь он и вправду не юноша, ему за пятьдесят. Лицо как из серого мрамора, в порах и трещинках, голова горделиво вскинута, спина прямая, сидит, как на официальном приеме, и лишь полуулыбка, которую он включает, когда смотрит на жену, как бы обнажает на секунду его веселый характер.

- Что-нибудь случилось? - не выдерживая молчания, тихо спросила Надя.

- Да, - он чокнулся с ней и, улыбаясь, произнес громко. - За море. Хороший ресторан, верно?.. - И отпив белого вина, стал еле слышно говорить, скаля зубы, как бы шутя, невнятно, но Надя понимала. - Значит, вот что. Он сказал, безотносительно к тому, выиграем мы дело или завистники затолкают его на какой-нибудь срок в "Матросскую тишину" или еще куда, он, зная, что я честно работаю на его, пообещал сотню.

- Тысяч?.. - не произнося, лишь артикуляцией спросила Надя.

Он расхохотался, будто бы увидев, что-то особенно забавное в рыбном ассорти, и кивнул. И разумеется, не рублей, Надя это понимала.

"Господи, вот бы и маме можно помочь... то есть Альберту... и нам бы на жизнь надолго хватило..." - быстро думала она. Но как у любой, наверное, женщины здравый смысл осторожно подсказывал, что зря такие деньги не платят. Видимо, виноват этот магнат Яхъяев, тонет. И кто знает, заплатит ли, если его из зала суда под белые ручки уведут.

Станислав Петрович искоса смотрел на свою румяную моложавую жену. И мысли ее были ему абсолютно понятны, как понятны, хотя бы и в переводе, огромные золотые буквы на просвечивающем черном стекле ресторана.

- Не бойся. Они мне перед началом суда выпишут чек.

- Но его деньги могут тут же арестовать, - Надя высказала понимание ситуации, порожденное опять-таки смотрением телефильмов.

На этот раз Станислав Петрович расхохотался от души, сорвал салфетку с груди и поцеловал жену в упругую щечку с ямочкой возле губ, а сверху еще в золотистые нежные волосики.

- Лучший чек - наличные... - шепнул. - Ты наличная... и деньги наличные...

Он иногда странно шутил. Профессия такая.

- А почему они так прозрачно заговорили... я предполагаю - звонки в офис

и на мой мобильник стали им известны. А может, его люди проверяли меня, кто знает. И поскольку я не отказался от него... - Станислав Петрович оборвал себя на слове, нахмурился, медленно подвесил салфетку и принялся закусывать, исподлобья оглядывая пространство - нет ли рядом нежелательных людей.

Но люди вокруг радостно пили и гуляли, оркестр играл "Раскинулось море широко", певец пел голосом, совершенно утесовским, и адвокат успокоился. И заключил, скрещивая вилку с ножом (привычка):

- Я дал согласие. - И глянув на свои швейцарские часики, обернулся ко входу.

К ним меж столами по дорожке, выложенной из сплетенного камыша, пробирался весьма изящно одетый молодой черноволосый, с усами человек, отдаленно напоминающий Яхъяева (брат? дальний родственник?). Конечно, кавказец.

- Извините, задержался... пробки... - соврал он скорее всего для соглядатаев, если таковые рядом есть. - Я достал-таки билеты, - заговорил он, садясь и в самом деле вынимая из кармана какие-то бумажки, протягивая их Наде. - Надежда Булатовна, вы же хотели на этот спектакль.

- Да, - пробормотала Надя. - Спасибо. - Она глянула - и впрямь: билеты в Ленком. Вот девочки-то обрадуются. "Юнона и Авось". - Спасибо.

- Я, собственно, и есть не хочу...

- Может, выпьем немного вина? - предложил Станислав Петрович.

- За здоровье Жванецкого? - с улыбкой спросил молодой человек. Надя сообразила: Жванецкого зовут Михаил Михайлович, как и Яхъяева.

- За здоровье Жванецкого! - согласился адвокат, чокаясь с молодым человеком.

Надо было понимать, что окончательный союз заключен. И одобрен Надеждой.




17. ТЕТРАДЬ ФАТОВА

Днем Марфа проснулась из-за того, что поезд стоит. И что-то он долго стоит. И люди вокруг на насыпи кричат. Кто-то надрывается:

- Вы не имеете права!

- Что это? -спросила мать у женщины, которая лежала напротив.

- Анжерка, - ответила та. - Рельсы перекрыли. Денег им не дают. А нам тут сидеть теперь, пока не пропустят.

"Господи, этого не хватало. Люба или Мила, наверное, уже позвонили Альбертику, будет тревожиться. И жена его, если еще не ушла от него."

Альберт рос слабым, часто болел, а бывало, и придумывал себе хворь. Женщины в доме - бабушка, мать, сестры - жалели его, но он как бы все время ждал от них подвоха - с детства остался страх перед их горчичниками и горькими таблетками, а также шприцами приходивших на дом врачих. Может быть, этот страх перед женщинами угнездился в его подсознании - он, судя по письмам матери, так и не подружился ни с одной девочкой, пока учился в университете. Если не обманывал, конечно.

Геолог из него вышел, видимо, никакой, потому что после первого же сезона он почему-то остался работать в Уральском горном институте, каким-то ассистентом за сто двадцать рублей в месяц. Конечно, и на Урале и в Сибирской тайге условия для работы суровые. Кстати, ему не рекомендовалось пить водку: после того, как в детстве переболел еще и желтухой, печень не выдерживала. Но Альберт, наверное, все же выпивал, хорохорясь перед коллегами, в том числе и перед женщинами: всегда был заносчивый, скрытный. Наверняка они чувствовали его слабину (он же еще и стихи сочинял!), и именно потому тянулись к нему - иной женщине хочется кого-то и жалеть.

Одна такая, судя по письму, уговорила его, что он замечательный, сильный, гордый, и затем отобрала через суд квартиру, которую он получил в экспедиции. Мать так и не поняла, почему же он хотя бы не поделил жилплощадь - ведь была так называемая "полуторная" квартира, хоть комнатку бы оставил за собой! Постыдился мелочную склоку разводить на суде, разговоров за спиной? Вот в этом он был точно как его отец - в неприятных ситуациях Булат мог хлопнуть дверью: мол, гори все синим огнем, только оставьте меня в покое!

А теперь сынок живет у какой-то Дины, причем, квартира эта наполовину куплена на его, Альберта, деньги, о чем он летом рассказал Любочке, как старшей из сестер и самой доброй. Но из благородства записал квартиру на имя Дины - мол, не собираюсь бросать тебя... Если любят друг друга, почему же нет?

Марфа днем вылезла из душного вагона, спустилась по ступенькам вниз, на дурно пахнущую насыпь. Вокруг бушевал митинг, стояли палатки, пили пиво, пели, играли на гармонях. В стороне хлестко дрались небритые мужики, их одергивала милиция и, наконец, куда-то увезла на синей коротенькой машине.

"Раньше было немыслимо, чтобы поезда останавливали, - горестно думала старуха, возвращаясь в купе. Раньше бы..."

- Да, да, - словно услышала ее мысли женщина, лежавшая всю дорогу рядом, на противоположной полке. - Раньше бы их сразу - куда Макар телят не гонял.

Мать покивала, хотя не любила эту пословицу. У нее в деревне во времена юности (в деревне Еруслановых) был знакомый светловолосый паренек Макар, в модных лаптях из бересты, с кнутом в руке, его затоптали лошади на празднике сабантуй. Как-то так получилось - слетел он со своего жеребчика и - прямо под ноги скачущих лошадей... Где он теперь, милый?

Надо сказать, много пословиц с именами Марфа не любила, почему-то напрямую соединяя их с людьми, чьи имена упоминались. "Иван Иваныч, дай бабу на ночь". А Иван Иванович-то был какой хороший кузнец в селе, и жена у него была славная, да померла от туберкулеза. "Сидит Пахом на горшке верхом". Пахом был председатель колхоза, орден Ленина имел... Как-то сказала старуха Верочке о своей досаде, а дочь только рассмеялась: "У тебя память засорена, мама. Это шлак." И то правда - слишком длинную жизнь прожила...

Поезд стоял сутки. Потом его погнали, но встреч солнцу - куда-то в сторону, на юг. Мать хотела попить-поесть, да обнаружила, что денег-то у нее не осталось ни рубля. У Любы спросить постеснялась, а Миле насильно всучила свои сбереженные, чтобы внучка на них билет взяла. Та глазками засверкала, носиком зашмыгала, а старуха успокоила ее: "Вот поедешь ко мне - гостинец привезешь, а пока не надо. Я пенсию получаю, а у вас зарплату не дают..." "Это верно", - рассмеялась Мила.

Марфа не ела второй день, только пила горячую воду из колонки в конце коридора - и то воровато, вдруг скажут: плати!.. - хотела открыть мед, что с собой везла для Альберта, но передумала. Альберт или его жена возьмут банку в руки и сразу увидят, как в старинной сказке: кто-то отъел. "Ничего, перетерплю."

Она старалась спать. Но голод глодал живот. Когда поезд еще раз - и надолго - остановился, она решила продать шелковый платок, который ей летом кто-то из деревенских подарил. Марфа перед поездкой сложила его в рюкзак, чтобы выглядеть посвежей в гостях. Если бы он был подарен детьми, продавать нельзя, а так - можно. Марфа достала золотистую гладкую материю и сложила квадратиком, чтобы выглядел, как в магазине.

Соседка не мигая смотрела со стороны на старуху.

- Не купите? - смущенно спросила Марфа.

- Нет, - почему-то быстро ответила женщина. У нее щеки были как спелые яблоки, на тонком носу сбоку бородавка. Люди с бородавками на тонком носу недобрые, и точно - не захотела женщина купить платок.

Стесняясь и пряча глаза, старуха вышла в коридор. Молодые рассерженные женщины бегали взад-вперед, вынося и внося грудных детей с улицы в вагон. Мужики, от которых несло кислым пивом, конечно, не купят, только захватают грязными пальцами. Мать увидела - на перроне стоят бабки с нанизанными на проволочки рыбками, с мисками, в которых огурцы и вареная картошка. Им предложить?

Старуха спустилась на землю, постояла и робко сказала одной, на вид самой доброй, толстенькой, синеглазой:

- Не хотите купить? Деньги кончились... поезд долго идет.

- Ты беженка? - отшатнулась та. - С Кавказа?

Мать, не поняв ее скороговорки, кивнула. Та и вовсе отскочила от старухи.

- Чеченка, - услышала Марфа шепот. - А может, и чечен где-то рядом.

"Кажется, меня за беженку приняли", - подумала мать. Она хотела уже объяснить, что она не чеченка - татарка, но возле нее никого не осталось. Под ногами валялись окурки, деревянные лопаточки от мороженого, пахло гудроном и ржавым железом. Старуха словно в сон впала, стояла на месте, и сил не было подниматься обратно в вагон. Но вдруг какой-то рослый мальчик с бородой, проходя мимо, кажется, сразу все понял, пожалел бабушку и сунул ей в руку несколько монеток.

- Зачем?! Я же... - она хотела вернуть.

Но парня уже не было - уходил за желтое здание местного вокзала. Мать сорвала с белой головы старую шаль с выцветшими цветами, чтобы помахать (от растерянности, от стыда?), но того уже и вовсе нет.

Старуха жалобно простонала, чтобы видели - она не попрошайка, она-то хотела честно продать. Тут весь поезд передернулся взад и вперед, забормотали голоса в репродукторах, и Марфа торопливо поднялась в вагон.

Она купила у проходившей по поезду торгашки булку хлеба и ела ее, пока поезд бежал до Омска. Хлеб белый, но недопеченный. Наверное, сытые дети из него лепят уточек или шарики. Хотя зачем им хлебные уточки и шарики, когда игрушечных уточек и шариков в магазинах - горы... А когда-то, в пятидесятые, Марфа с детьми любила пряники лепить из теста. Обсыпали сахарным порошком - и на противень. И конфеты делали из текста - длинную змейку рубили на кусочки, вываливали в сахарном песке и - в печь. Но все равно магазинные, городские детям казались вкуснее и слаще. Мать это понимала...

Правда, через годы детям стало казаться, что те, мамины пряники и конфетки, вкуснее нынешних. И по их просьбе прошлым летом старуха смастерила и испекла свои забытые изделия. Вполне понимая, что вряд ли им простые понравятся, подсыпала тайком в тесто вкусных семян мака и аниса. И дети хвалили, но видно было - это все равно не то, что было в детстве, когда они бегали голодными и нюх у каждого был, как у собачонки, - еще с улицы знали, что сегодня мама варит или печет...

- Очень вкусно, - громко сказала старшая дочь, строго оглядывая всех, как бы боясь, не обидят ли сестры и брат маму невниманием.

- Да, вкусно, - подтвердил Альберт, через силу дожевывая однообразную печенину.

Хорошо еще, не поддалась мать просьбе испечь им из прошлогодней, да еще мороженой, перезимовавшей (где взять в августе?) картошки оладышки. Это только через сияющее стекло времени кажется: не было вкуснее еды!

В деревне Курай (в родной, татарской) у отца и матери был сад, и каждой осенью Марфа и ее братья помогали родителям собирать яблоки. Сочные, по названию белый налив, хрусткие и легкие, по названию Марфа не помнит - они были сказочной красоты и сладости! И во взрослой своей жизни, вспоминая перед Новым годом о них, мать чертила циркулем круглые яблоки, добавляла хвостики, дети раскрашивали и вешали на елку, как настоящие плоды. А когда начиналось "солнце на лето, зима на мороз", ее дети рисовали цветы. И первые прострелы, которые народ упорно называет подснежниками, с берега реки несли маме - мохнатые, синие и желтые, они плавали в тарелочках с водой, пока не съеживались, не блекли и не усыхали, становясь неопределенного цвета - как грязноватый воск под свечкой...

Булат, конечно, хвалил детей и за цветы, и за рисунки, но тут же словно забывал о них, хотя они бегали вокруг него, - читал какой-нибудь том Карамзина или листал, скаля пожелтевшие зубы, столичную газету недельной давности, только сегодня привезенную в село. Особенно его забавляли перестановки в Политбюро - громко, с пафосом, он зачитывал заявления ТАСС, никак не комментируя. Дети вряд ли что понимали, но Марфа видела: прошлое не отпускает мужа, грызет ему душу, как грызет кишки голодный солитер. Булат, словно пытаясь надерзить своему прошлому, иногда распускал среди друзей-учителей нелепый слух, что его, Булата, хотят пригласить преподавать в особую московскую психбольницу, где лечатся враги народа... надо помочь им вернуть память... И что даже в Казани не знают об этой его роли - только в Москве. И при этом Булат заразительно смеялся, и зубы его, как лучи восходящего солнца, по-прежнему сверкали.

Надо с удивлением признать, местное начальство остерегалось ругать директора школы Фатова, хотя иной раз тот совершал поступки странные - например, однажды поднялся с детьми на пожарную каланчу - и они хором оттуда читали стихи Маяковского. С одной стороны, Маяковский - разрешенный поэт, "лучший талантливейший поэт советской эпохи" (слова Сталина), но, с другой стороны, - каланча... Или, например, ставил со школьниками страшный и смешной спектакль про Ивана Грозного, а откуда брал слова, не говорил...

Он все время будто играл с огнем. И кое-кто был уверен: живя здесь, в глубинке, заслуженный учитель РСФСР остался тайным советником и помощником больших людей в Москве. Наверное, поэтому его и не трогали. И даже к середине восьмидесятых, несмотря на нелюбовь РайОНО, его выдвинули на орден Ленина, который он, правда, получить уже не успел, умер...

Господи, какой он запомнил страну для подземных снов? СССР загнивал, секретари ЦК увешивали сами себя орденами и звездами с бриллиантами. А когда муж сочинил частушку про секретаря райкома Киселева, кто-то пустил сплетню, что Булат Ахметович с бутылкой навещает родительницу одного из учеников, подолгу задерживается у нее, а мальчика они выпроваживают в кино подряд на два сеанса... Какая страшная ложь! Но ведь и женщина та, прекрасно зная, что ложь (да, приходил пару раз, да, он любит ее сына, мальчик талантливый, сидел при ней с мальчиком, объясняя ему что-то по математике), вдруг заявила: все правда.

И Булат, горестно хохоча, как бы споткнулся о свою высохшую ногу и упал, свалился прямо на пол в своем директорском кабинете. И до райбольницы не довезли - инфаркт...

А потом та женщина - Раиса Баякина - в прорубь бросилась... И все поняли: лгала она, да ведь уже и человека не вернешь...

Мальчик, сын ее, ушел в армию и в село больше не вернулся.

Ложь отравляет вокруг себя землю страшнее, чем туберкулез.

О чем он думал, бедный, сидя вечерами на крыльце, сося очередную "Приму"? А бывало и глубокой ночью - Марфа проснется, а его рядом нет - стоит посреди двора, схватившись за голову, словно она у него болит. Почему не рассказал Марфе все до конца, почему даже любимые и любящие люди закрыты друг от друга? Это только в нашей стране? Или еще в Китае, в Северной Корее? Все будто в железных доспехах, как в музеях?..

Старуха вдруг вспомнила о бумагах мужа, о тетрадке в клеенчатой обложке. Пока поезд медленно катится, глянуть еще разок, почерк его увидеть - Марфа же передаст сыну эти заметки о погоде и рыбалке. А может быть, где-нибудь в уголке страницы что-нибудь особенное записал? Старуха попросила соседа сверху помочь поднять полку и вытянула из рюкзака тяжелую тетрадь, неуловимо пахнущую рыбой и табаком.

Легла, полистала: "Туман, клюет сорожка." "Вечером, перед дождем, на озере. Трехкилограммовый карась." "Минус три. Ветер. Стекло льда по берегу..." Записи обрывались, а потом шли вверх ногами. Она недоуменно перевернула тетрадку - батюшки, да вот же! Тетрадь почти вся заполнена, только это совсем другие записи, и начаты они с конца тетради, оттуда, где, как Марфа думала, ничего нет!

Мельчайший, но четкий почерк Булата. В вагоне темновато. Где, где ее фонарик? Там свежая батарейка!

Многие слова в этих записях сокращены - он всегда торопился, милый, и банальности ему были скучны. Правда, вступление несколько торжественное:

"Моя автогеография. (Надо же, не биография!..) Моему буд. (будущему?) сыну. Начало записи - сегодня 38 год, перед свадьбой с Марфой. (Приписка позднее - красными чернилами: прости неграмотность и наивность автора...)

Я, Булат А. Фатов, по основному образованию - зоотехник, понял важную мысль: собака родится от собаки, и как только встала на ноги и зубы вырастила, уходит от матери, и они больше никогда не ласкают друг друга, да и встретятся - не узнают. Точно также корова и ее теленок, змея и ее змееныш, стрекоза и ее стрекозенок... Да и что им их родовое гнездо? Хочу надеяться, что мы, люди, отличаемся как раз тем, что помним свою родину и носим в сердце благодарность к тем, кто взрастил нас. Может быть, сын мой, когда-нибудь ты соберешь всю нашу родню и сделаешь нашу родину еще краше..."

Да, да, он часто говорил об этом - как равнодушны к друг другу животные, еще вчера любившие друг друга. А порой и жестоки. "А люди?.. Эх, мечтатель мой!.."

"Итак, итог: я род. (родился) в дер. Кал-Мурза Качаевского района 3.У11-1912 года. Мой отец Ахметсуфий Фоатов был бед. (бедным) кр. (крестьянином). Они с бр. (братом) Ахметшакиром (Марфа читала, добавляя без труда недописанные буквы) имели на двоих одну старую лошадь, одну больную корову, трех овец и плохую избу." (Да, да, тогда это было нужно, при советской власти - как можно более жалостливо описать жизнь родителей, хотя Булат и в самом деле происходил из нищего рода пастухов и батраков. Впрочем, здесь Булат, может быть, ёрничал, нажимая на унылые эпитеты?)

"Отец мой в 1911 году женился на гражданке Ибрагимовой Фахарнисе, у которой помер муж. К моему отцу перешли на воспитание сын Раис и две дочери от первого мужа матери... ("Будет ли это интересно Алику?" - подумала Марфа. Ей-то самой было невероятно интересно через пятнадцать лет после смерти мужа прочесть его слова о самом себе, и не в какой-нибудь казенной анкете... да и написано-то в 1938 году! Боже, как давно!")

"Мы все жили в одной халупе, а в 1915 году отец с матерью построили для себя избу из осины, отделились от брата отца Шакира. Шакир-абый был хороший рыбак, умел, как говорили, на палец сома поймать. Впрочем, когда сомы, по убеждению наших бабушек, сосут вымя коров, забредших в зной в речку, их можно, ленивых и полусонных, в самом деле простым бреднем загрести... Шакир-абый слыл и хорошим садоводом - первым в деревне стал сажать яблони апорт...

Когда в 1917 году помер мой отец, он нашей семье очень помогал. В конце 1917 года дочь моей матери от первого мужа Нагима вышла за него замуж, и в этом же году моя мама Фахарниса вышла за Ракипова Ахметзяна, забрав с собой всех детей, кроме меня. Я остался с матерью отца, с бабушкой Раузией. Таким образом меня воспитывала бабушка."

Марфа помнит мельком эту столетнюю (наверное, не меньше возрастом) бабулю сказочной доброты и терпения. Все время в доме что-то делала - вязала, уже вслепую... перебирала деревянные четки... выйдя на крыльцо, скребла сковородки или точила на камне ножи... и все молчком, улыбчиво, точно ее слепит солнце...

"До революции деревня наша называлась Ханмурза, то-есть, раньше тут якобы жили ханы и мурзы. Эта небольшое сельце, в 70 дворов, стоит на крутом берегу речки Крутушки. В отвесном песчаном яру множество гнезд, вылетают и влетают стрижи. На той стороне - заливные луга, много хорошей травы, ягодников, по этому берегу - земляные угодья. Ниже по течению - мельница, владельцем ее был кулак Меняев Закир. Мельница считалась большой, имела 12 камней.

Моя бабушка Раузия-эби зарабатывала тем, что стирала белье прежнему мулле Абдрахману, а затем и мулле Заки. Дед мой был старик религиозный, на голове замасленная пальцами тюбетейка, словно прилипшая за долгую жизнь, как у ореха шапочка. Он целыми днями, словно заяц, молился на коленях богу, так что жил за счет бабушкиного заработка. Зато постоянно обещал ей на том свете рай.

- Ты мне твердо обещаешь? - спрашивала бабушка.

- Почему не веришь? - обижался дед, продолжая кланяться, и при этом губы его обвисали, как у лягушки.

- Ты же мне обещал, что лето будет теплое, если будешь молиться с утра до ночи. Ты с утра до ночи молишься уже сколько лет, и хоть одно лето было теплым? Огурцы опять померзли...

- При чем тут огурцы?! - в страхе шептал старик, сверкая глазами. - Это как Аллах решит...

- Тогда зачем штаны на коленках протираешь? Сними их, - смеялась бабушка, - или хотя бы закатай, как баба на речке.

Она явно издевалась. Но любила своего карта (старика). Подойдет, погладит по тюбетейке и вдруг узловатым пальцем покажет в угол.

- Нерсе?! Что?! - вскричит доверчивый дедушка.

- Шайтан... черт, - ответит, смеясь, старая. - Или это там старая твоя зимняя шапка шевелится, мыши в ней гнездо свили?..

- Тьфу!.. Тьфу!.. Кыш!..

Бабушка помимо стирки занималась сбором ягоды в уреме (смородина, земляника, ежевика и пр.) и продавала ее на рынке. Она же в деревне была единственной и главной акушеркой, принимала роды. Наверное, поэтому и стар, и млад называли ее самой старшей матерью, уважали и побаивались ее гнева. Проходя мимо нашего дома, даже дети старались не шуметь, громко не кричать, а если кто-то шумел, она могла выскочить и стукнуть скалкой виновного.

Она учила меня не завидовать чужому богатству, и наказывала строго - голодным постом - если с дружками позарился на чужие огурцы или яблоки..."

И радостно, и горько было Марфе читать исповедь мужа, хотя о его жизни она знала, наверное, всё. Слог у него до войны еще несколько казенный, это позже он научится говорить и писать ярко, витиевато... позже - это пройдя через свою таинственную службу и болезнь, о которой Марфа так и не услышала ни слова...

Мог ни с того, ни с сего перед цветущим кустом сирени или перед наехавшими в село начальниками с замасленными, как змеи, галстуками прочесть торжественно и наизусть отрывок, например, из "Слова о полку...":

- Что ми шумить, что ми звенить далече рано пред зорями? Игорь полки заворачает: жаль бо ему брата Всеволода. Бишася день, бишася другые...

На раздраженный вопрос:

- Что это?! К чему?.. - мог продолжить и более странными словами Даниила Заточника:

- Бысть язык мои трость книжника скорописца, и уветлива уста, аки речная быстрость. Сего адио покушахся написати всяк съуз сердца моего и разбих зле, аки древняя младенца о камень. Но боюся, господине, похуления твоего на мя...

Марфа запомнила немного, только то, что он повторял не раз, а он-то помнил страницами. И как с ума не сошел? Или как раз и сошел? Яростным шепотом читал кошке на лавке стихи никому тогда неизвестного татарского поэта Дэрдменда, только потому запрещенного, что был, говорят, помещик...

Но здесь, в автогеографии, речь у него еще простая и смиренная.

"Весной 1921 года - это был голодный год - помер Шакир-абый, и мы взяли к себе его вдову Нагиму-апу. И вместе прожили до 1924 года...

Я уже учился у муллы в медресе. Мы должны были здесь проводить всю неделю вместе с детьми из соседних сел, всего около 35 мальчиков разного возраста. Девиц сюда не допускали - им положено постигать азы у жены муллы, которая, говорят, сама едва разбирала буквы. Парты у нас для учебы стояли низкие, как скамейки, мы садились возле них на пол. В крохотном домике школы имелась печь, которую топили по очереди своими дровами родители. За меня вносила дрова бабушка. Мы, местные мальчишки, иногда бегали домой, а иносельским было идти некуда, им привозили еду сразу на неделю.

Наш мулла Заки, по фамилии Мустафин, молодой еще человек, только что прибыл сюда после окончания учебы из Уфы, получив направление из рук тамошнего муфтия. Он имел голос несколько бабий, но был красив, отпустил аккуратную черную бородку, женился у нас на дочери умершего муллы, которого и заменил. Заки умел хорошо столярничать, но был религиозный фанатик, во многом косный и наивный. Я так пишу только теперь, а тогда восхищался его умом, его вдохновенной скороговоркой...

Он начал нас учить по арабскому букварю - называется "Алифба". Мы машинально запоминали молитвы, но главное - хотели научиться читать современные тексты. К зимним каникулам я уже читал слова на арабском, а также постиг новый алфавит. Заки-мулла вскоре стал меня ставить в пример и заставлял давать пощечины старшим шакирдам (ученикам), если они не знают урока. Да, да, сынок!.. я вынужден был проходить мимо строя этих юношей и шлепать их по щекам. Если же я робел, стеснялся, мулла с улыбкой отвешивал оплеуху уже мне. Несмотря на его румяную внешность и нежный голос, рука у него была тяжелая, как большой карась.

Являясь после отдыха из дома, мы приносили мулле "хабар", кто что может, - денег, яиц, муки. Но так как мы с бабушкой (и с осиротевшей семьей Шакира-абыя) жили очень бедно, я ничего не приносил. К тому же бабушка моя продолжала стирать мулле белье. Она посмеиваясь говорила мне, когда я помогал ей нести с речки мокрые тряпки, что рыба прочь бежит от кальсон и рубашек муллы: боится попасть на небеса...

Сам мулла, несмотря на начитанность, был отсталый человек. На одном из уроков я спросил: а куда уходит солнце, чем оно занимается ночью, когда мы спим? Тоже спит или как? И он ответил: Я вам сейчас скажу всю правду. Солнце после заката садится за морем, богу молится, а после до утра отдыхает. А уже утром его поднимают со сна ангелы...

Кстати, этого муллу в 1930 году за контрреволюционную агитацию против колхозов выслали в район Мурманска, где солнце по полгода не показывается совсем - "спит"... В 1936 он вернулся в нашу деревню, стал плотничать, курил табак, носил фуражку (а когда был муллой, носить фуражку ему запрещалось). Я, как-то приехав в Кал-Мурзу, спросил у него: как, мулла-абый, там, где вы были, можно выдержать уразу в течение шести месяцев?.. на что он ответил: мы, Булат, родной, были дураками, ничего не понимали, поэтому так говорили, извини..."

Марфа с улыбкой вспомнила, как в пятидесятые годы муж рассказывал ей про этого муллу всякие байки: как он боялся черных кошек, однорогих козлов, хромых ворон, двойных радуг, трещин в стекле, напоминающих арабскую букву "с" - во всем ему виделось зловещее знамение. А потом стал уверять Марфу, что сам хотел пойти в муллы, а однажды и вовсе разыграл ее, как маленькую. Кажется, это случилось в радостные дни - Берию арестовали... Это лишь теперь она пытается сопоставить события и объяснить...

А было так. Она приходит из школы - Булат в единственном своем официальном пиджаке, глаженых брюках, носках (слава богу, не в ботинках!) валяется на их широкой, сверкающей белым покрывалом кровати, руки сложены на груди, глаза закрыты. Девочек - Любы и Нади - не было дома, где-то бегали.

- Ты чего, парень? - грубовато-ласково спросила Марфа, переодеваясь. Она подумала, где-то выпил. - Одетый - на постели? Дети придут или соседи, скажут у вас шахтеры спали?

- Маря, - как бы с трудом прохрипел Булат, не отрывая глаз. - Мне сегодня приснился мой дед мулла.

Марфа прыснула от смеха.

- Что?! Разве твой дед был мулла?! Он был просто верующий на коленках, я же помню твои рассказы.

- Ну не дед, прадед. Ведь отчество у моих дедов суфиевичи - значит, вся наша родова - из суфиев, священников.

- Ну и что? - поинтересовалась Марфа, набросив сбоку на кровать шаль и садясь рядом с Булатом.

- Он меня позвал рукой.. вот так! - И Булат, приоткрыв левый глаз, вяло шевельнул правой рукой. - Значит, я скоро умру.

Он говорил тихо и серьезно. Если бы муж был пьян, Марфа страшно осердилась бы. Но он, судя по всему, был совершенно трезв. И говорит такие глупости!

- Ну и что? Мы все умрем.

- А я умру сегодня, - Булат открыл глаза, и эти глаза не смеялись, были строги. Карие, напоминали сейчас края дотлевающего березового уголька. - Когда снится любой священник, это к смерти. Он позвал и сказал так: если до вечера люди исповедаются тебе в своих грехах, ты их грехи заберешь с собой на небо. А они смогут жить дальше с чистой совестью.

- И что? - Марфа опять улыбалась.

- Как что?! Беги, скажи всем соседям, партсекретарям скажи... начальникам... пусть, пока не поздно, идут ко мне. Я проведу прием граждан по личным вопросам...

Окончательно поняв, что Булат шутит, Марфа рассердилась.

- Вставай! Говорит черт знает что!.. - Она потянула мужа за руку, но тот, длинный и тяжелый, лежал, как сучкастое дерево. - Ну?!

И Булат уже заиграл желваками, вот-вот улыбнется, и эта шутка, может быть, была бы тут же забыта, но они оба, Булат и Марфа, увидели - в дверях стоит с вытаращенными бусинками-глазками соседка, бабушка Шаргия Сараева, зашла, наверное, за солью или спичками.

- Ой, алла! Уля мени?.. (Умирает, что ли?..)

- О!.. - глубоко, со всхлипом вздохнул Булат, продолжая лежать на кровати. - Говорю жене, мне дед мулла приснился... это к смерти, ты ведь знаешь, Шаргия-апа... - И поведал ей далее, что ему сказал приснившийся "мулла". - Так что зови народ... пусть воспользуются... только русским не говори, не поймут...

- Канишно, канишно, - по-русски понятливо ответила старуха и засеменила к людям, немедленно объявить о новом чуде: нашему учителю, хоть он и говорит, что неверующий, а вот приснился дед мулла, и можно, говорит, все грехи свои отправить с ним, как с почтальоном, на небеса, в печку... а самим жить дальше.

Что было дальше - сюжет для пьесы. Прибежал сам хозяин соседнего двора, перепуганный Максум Сараев, с почти полной бутылкой. Явился русский дружок его Дмитрий Иванович, плотник золотые руки, строитель лодок, с синяком под правым глазом, весь в опилках, пропахший табаком настолько, что кошка фыркнула и выпрыгнула вон в сени.

- А мине можно? - забормотал он, крестясь и хихикая.

- Не юродствуй, - скорбно и тихо укорил его Булат. - Ты же не мусульманин. У вас свои почтальоны.

- А у нас оне не хотят помирать... я уж подумал, все какая-никакая оказия...

Но русского старика уже оттолкнули татарские деды в тюбетейках и бабки в платках, и трудно было понять, всерьез они пришли к Булату Ахметовичу каяться во грехах своих или в театр играют... Одна бабуля, Марфа имени ее не помнит, рыдая, рассказывала, как чужую козу в детстве увела... Другая бабка стала умолять, чтобы Булат не умирал, потому что ее внук пришел из тюрьмы и говорит, что единственный человек, которому он верит, это учитель Фатов. Он решил в школу идти учиться... И еще были старики и старухи, эти молчали, ждали возможности один на один побеседовать с уходящим на небеса, но всех с воплем вдруг вытолкал прочь Максум.

- Отставьте меня с ним! Я его больше всех любил!

Вернувшись к кровати, булькая бутылкой, он просил Булата помирить его сегодня же с женой Анной Сараевой, ибо она, Анна, якобы застала его на рыбскладе, на леднике с чужой женщиной.

- Отсохни мой язык, как этот ремень, это была не женщина! Это был Иван-бабай, ну, Иван Егорович Сирота! Чтобы не замерзнуть, накинул красную шаль своей старухи... А то, что мы пили, я не отрицаю... Едем к ней!

- Куда? - простонал Булат.

- Уехала к своей матери в Суук-су... это же рядом, мы на мотоцикле... или на лодке... я почти трезвый...

- И к моему внуку, - горестно просила из сеней бабуля, у которой сын вернулся из тюрьмы.

А тут еще и Любочка с Наденькой прибежали, испуганно порхали черными глазенками-бабочками с порога.

Булат, уставший лежать на кровати, наконец, зашевелился.

- Ох, придется, мне видно еще пожить?.. - Медленно сел. - Попросить, что ли, деда дать отсрочку? А, люди?

- Живи! - воскликнула, смеясь и злясь, стоя над ним, Марфа. - Ты нужен стране! Народу!

- Да уж, не торопись уходить... - согласилась толпа в сенях и на крыльце. Хотя кое-кто из односельчан был огорчен - грехи подпирали. А кто же знает, может быть, сон и в самом деле вещий?..

Ну не чудак ли был муж у Марфы?




18. ГОЛОСА В НЕБЕ

"По небу полуночи ангел летел..." - писал другой замечательный челвек, которого тоже нету давно на свете...

Ах, если бы он и вправду летел, этот полуночный ангел, он бы услышал в минуту тишины все мысли и горестные крики героев нашей огромной правдивой истории...

Но по небу проносились, роняя искры, лишь каменнолобые спутники, иноземные и наши, нашпигованные электроникой, напоминающей спрессованное сено, и слышать они могли только переговоры по телефону, особенно четко - через мобильные трубки с антеннами:



- Солнышко мое городское, это я. Как дела у тебя?

- Приходили монтеры с ГТС. Говорят, телефон у нас чего-то барахлит. Люди не могут дозвониться.

Пауза.

- Понятно. Очень хорошо. Ты сейчас с какого звонишь?

- Из квартиры. С городского.

Пауза.

- Молодец. А мы в лесу, обсуждаем.

- Там были?

- Где?

- Где солнышко закатывается. Городское, но не я.

Смех.

- Да. Пока все ничего. Тише идиш, дальше будешь.

- Что?

- Идиш - это еврейский язык. Упрощенный.

- Папа тоже сочинял стихи.

- Прочти.

- Исчезни труд, изыди ум, коль изберут в президиум.

- А здорово! О, Россия, страна поэтов... и Дантесов.

- Что? Алло?

- Ваш абонент в настоящий момент не может выйти на связь.



- И где ты, где? У Олега опять?

- Нет.

- У "мисс Новосибирск"?

- Не надо, Дина. Я звонил сейчас Милке. Увы, их квартиры никому вокруг не продаются, то есть, туда чужих все равно не пустят.

Пауза.

- Тебя не беспокоили?

- Были звонки, но я не поднимала. Решила тебе сама...

- Правильно. Оля еще не приехала?

- Нет. Мы договорились - я встречу. Наверно, в воскресенье вечером.

- Хорошо. Дина...

- Да?

- Я, кажется, нашел того банкира. Он очень похож Выходил из О.В.К.

- Это что такое?

- Общество взаимного кредита. Это он. Хочу Олега попросить и еще наших парней... Мы с ним поговорим.

- Осторожней.

- Да. Я позвоню в любой час - ровно, когда пикает радио. Чтоб ты знала.

- Хорошо.



А если бы и вправду летел ангел, он бы услышал, как плачет где-то в России седая женщина, и как седой человек, лежащий поодаль навытяжку в земле, тихо ей говорит:

- И все-таки я молю тебя продлить нашу разлуку... я уже не могу помочь нашим детям, а ты можешь... ты сильная...




19. ТЕТРАДЬ Б. ФАТОВА (ПРОДОЛЖЕНИЕ)

Марфа медленно листала пожелтелые страницы, между которыми иной раз попадалась прозрачная рыбья чешуйка или засохший цветок. Поезд тряс вагоны, мчась в пространство, но кривоватые буквы родного человека послушно выстраивались в слова. Но разбирая их и даже угадывая зачеркнутые, трудно было представить в полной мере, что же творилось тогда в огромной стране Советов, как она тогда называлась...



РАССКАЗ ПОЛУНОЧНОГО АНГЕЛА:

Много народу поумирало от голода и холода зимою 1921 года от Рождества Христова. В деревню Кал-Мурза наехали белогвардейцы в фуражках, на сытых гонких лошадях, потом их отсюда оттеснила плохо одетая толпа под красным флагом, которая так и называлась - Красная армия. Мальчик по имени Булат в медресе научился читать, но еще не писать, да и что он мог бы записать, если полгода болел скарлатиной и оспой... Да если бы и не болел, что он мог увидеть и понять в свои девять лет?

Его дядя Шакир умер, от него осталась лодка, довольно большая, в которой могли уместиться трое человек и мокрый невод с рыбой. Булат с малых лет умел управляться с веслами и рыбачить с блесной, прикусывая нитку зубами. Весной 1922 года к его бабушке пришли односельчане, попросили дать им кимё (лодку), пообещали, что с собой возьмут внука, и он, Булат, будет привозить домой много дикого лука с лугов. И они привозили его каждое утро на лодке, лук очень полезен, только им и спасались от цинги и голода. Этот лук варили с молоком, и это была еда местных людей...

А в Кремле, как писал позже писатель Максим Горький, крещенный в младенчестве как Алексей, вождь пролетариата пил чай за весь вечер с одним кусочком сахара. А то и его отсылал в ближайший детдом. Простим фарисеев - они принуждены были говорить красивую громогласную ложь... да и кто ни в слове не солгал - бросьте в меня камень... Мы же, как сказано в Евангелии от Иоанна, говорим о том, что знаем, и свидетельствуем о том, что видели...

В деревушке, о коей пока что ведем рассказ, никто не погибал по мотивам политическим - наивный и робкий здесь жил народ. Голодранцы - за что их обижать? Но уже в 1918 году в столице Ленин провозгласил цель: "очистки земли российской от всяких вредных насекомых". Он писал: "... на какой фабрике, в какой деревне... нет саботажников, называющих себя интеллигентами?" Почему ему, образованному человеку, из дворянской семьи, так ненавистна была именно интеллигенция? И откуда она могла взяться и на фабрике, и в любой деревне? Или его правильно поняли карающие органы, и начали очищать Россию от всех, у кого имеется больше одной книги: от земцев и студентов, кооператоров и толстовцев, и прочих возмутителей спокойствия. Совет Обороны 15 февраля 1919 года предложил ЧК брать заложниками крестьян тех местностей, где расчистка железнодорожных путей "производится на вполне удовлетворительно"... Это уже ближе к местности, о которой мы начали наш горестный рассказ.

Но не скоро мальчик подрастет и глаза начнут видеть далее ближайших предметов.

НКВД в 1918 году дал указание немедленно арестовывать всех эсеров (еще вчерашних союзников большевиков в борьбе с монархией!). Совет Народных Комиссаров благословил с конца 1920 года брать заложниками и социал-демократов. А уж кадеты, меньшевики... впрочем, кто они? Большей частью именно интеллигенция: научные круги, инженеры, художники, учителя, врачи, писатели...

Например, про Короленко Ленин писал: "...таким "талантам" не грех посидеть недельки в тюрьме"... Правда, Короленко бесстрашно откровенен: по совету Луначарского отправил знаменитые письма Ленину. Там были такие, например, слова: "С зловещей печатью Каина на челе нельзя оставаться надолго вождями народа..." И еще: "Вы торжествуете победу, но эта победа гибельная... для всего русского народа в целом."

Мы потому упоминаем писателей измученной России, что юноша Булат Фатов с детства боготворил книгу... и пока что любую, которую мог раздобыть... Прости нам, господи, наши заблуждения!

......................................................

"Занятия в школе возобновились в 23 году, но уже не в медресе, а в начальной школе, которую организовала советская власть. Да здравствует бесплатное образование! И никакого хабара мулле! Долой невежество! Мы ничуть не хуже богатых! Голова моя в размере не меньше, чем у детей мельника и муллы!

Правда, зимой 1923 года я не смог толком учиться - болел чирьями, бабушка лечила меня дегтем. А Нагима, моя сводная сестра, приносила из ремы муравьев и мазала мне ноги. Под Новый год она покинула нашу семью - вышла еще раз замуж, но не за татарина, а за одинокого русского человека, рыбака по профессии, по имени Иван Сирота. Я его очень полюбил, он был из погорельцев, но никогда не унывал. Маленький, глаза желтые, как у тигра, только что вернулся с гражданской войны и, как он сказал, ненадолго. Когда у Нагимы родился мой племянник Алеша, Иван за столом, выпив два стакана самогона и поднеся спичку ко рту, и показав пламя, шепнул мне, что несколько дней назад скончался В. И. Ленин, и что он, Иван Сирота, на фронтах гражданской войны встречался с ним. То есть лично и хорошо знал Ленина! Ленин был такой умный, говорил он, что лысина у него была до затылка, и такой великан, что мог двумя пальцами сломать, как лучинку, любую белогвардейскую саблю, а если крикнет: "Р-революция", лошади белых садились на задние ноги! А теперь вся надежда на Фрунзе...

Нас, детей, собрали в школе, и учитель Миргалимов подробно рассказал о жизни и смерти вождя. Он плакал, как ребенок, говорил, что умер красный царь, который дал землю крестьянам и заводы рабочим. Разумеется, взрослым...

В деревне проживал Ситдык, по национальности турок, его привез из Турции наш односельчанин - будучи в плену у турок женился на матери Ситдыка и с ней и с ним вернулся в татарские края. Ситдык пас скот и взял меня в помощники. Он был старше лет на шесть и рассказывал, какая у них жизнь в Турции. Он говорил, что у них там есть три моря, зеленое, черное и совсем черное, что все имеют паспорта, что у них растет виноград - это как маленькие сладкие яблочки, прозрачные, как стекло, связанные пучками. Он яростно стрелял кнутом и кричал, что мечтает вернуться на родину, но это было невозможно. Он остался жить в наших советских местах, женился и, насколько мне известно, имеет сейчас 4 сыновей и 2 дочерей..."

Интересно ли это будет читать Альберту? Не выбросит ли тетрадь? Марфа прижала ее к груди и закрыла глаза...

- Барабинск, - возвестил сосед с верхней полки. - Когда-то здесь паслись табуны лошадей, батя рассказывал.

Марфа глянула в окно вагона - стандартный каменный вокзал. Снова на перроне старухи с мисками, парни пьют пиво из бутылок, дети торопливо едят мороженое.

"В 1928 году мне исполнилось 16 лет, и мы с моим другом Бакиром Ханнановым решили поступить в комсомол. Нам о комсомоле рассказал наш новый учитель Атнагулов. У него все время был открыт рот, как дупло летом, и в нем сверкало много ярких слов. Он объяснил, что означает слово "комсомол" (коммунистический союз молодежи), и познакомил с секретарем волостного комитета (сокращенно - "волком", очень близко к волку) товарищем Никитиным Федором Ильичем, который гордился тем, что он тоже Ильич, как Ленин. Сейчас Никитин еще жив, проживает в Качаеве...

Волость управлялась из деревни Сууксу Качаевского кантона (так раньше назывались районы), от нашего села 15 км. Мы с Бакиром подали заявления, нас там в июне 1929 года приняли в ВЛКСМ и поручили срочно организовать в своем селе комсомольскую ячейку. Мы сагировали 6 человек вступить в комсомол, и нас оказалось теперь 8. Я был избран секретарем, Бакир - моим помощником. Бакир был красно-рыжий, как русский, очень добрый и веселый парень, многие считали, что он хитрый, но он был просто рыжий...

В этом же году начались трудности с хлебом. Кулаки саботировали хлебозаготовки, отказывались продавать зерно государству. В нашем селе, кроме нас, комсомольцев, был и один коммунист Насретдин Хуснутдинов, медленный и умный человек в плаще, мы вместе работали по хлебу. Также мы распространяли облигации займов первых лет - стоимостью от 1 р. 25 коп. до 10 рублей.

Зажиточные кулаки куда только не прятали свой хлеб и упорно оказывались от подписки на заем.

В 1928 году осенью меня временно назначили секретарем с\совета. К нам приехал товарищ из волости, мы собрали общее собрание граждан и приехавший товарищ рассказал о значении займа для жизни страны. На собрании только бедняки и отдельные середняки подписались. Мы смогли распространить бумаг всего на 25-30 рублей. А вот после собрания Камалов, помощник муллы, маленький, как петух, остановил народ и пищит, что необходимы 200 рублей для ремонта мечети. Тут же в течение одного часа собрали требуемую сумму!

Это была откровенная атака против нас. Мы, комсомольцы, написали об этой истории в газету кантона, и газета "Идель" заметку напечатала. После этого срывщиков собрания заставили уплатить по 100 рублей штрафа, больше они так себя уже не вели...

Зимой 1928-1929 года меня направили волкомом комсомола (волкомкомом?) в деревню Умрихино, от нас 3 км., для ликвидации безграмотности среди молодежи, где до весны 29 года я обучал 28 человек грамоте и организовал комс. ячейку в количестве 7 человек. Летом в дер. Сууксу состоялась вол. комс. конференция, где наша калмурзинская и умрихинская организации были отмечены как хорошие, а я был избран делегатом на кантонскую конференцию. После конф. меня и Бакира вызвали в волостной комитет и вручили направление для поступления в Качаевскую школу крестьянской молодежи.

В августе 1929 года мы с Бакиром отвезли документы в ШКМ. Я по всем предметам сдал экзамены, а друг не выдержал, не смог поступить учиться. Однако его определили на курсы учителей, после окончания которых он долго работал в начальных классах. Мой дружок погиб в прошлом (1937) году, обвиненный в террористической деятельности. Я не могу поверить, что он виноват! Это был светлый, наш парень. Единственно, помню, он, как мальчишка, все время носил в кармане вырезанный из деревяшки наган..."

Кстати, только теперь, читая тетрадь мужа, Марфа вспомнила, обратила внимание на то, что он вернулся в 1946 году с пистолетом в кармане! Достал и тут же спрятал, завернул в газету и куда-то унес во двор. В доме висело с 30-х годов еще и малокалиберное ружье, но Булат ни разу, кажется, не стрелял из него. Только однажды снял с гвоздя, повертел в руках, вздохнул:

- Эх, Алешка!... вот кто был ворошиловский стрелок! Глаз алмаз! Где он сейчас?.. Где?..

"Я начал учиться в ШКМ, а дома остались моя бабушка и младший брат Ильдар. В ноябре 1932 года бабушка умерла, я забрал Ильдара и племянника Алешку у Ивана Сироты к себе в деревню Кузкеево, потому что в Кал-Мурзе школа сгорела. Иван Егорович время от времени присылал нам с попутчиками рыбу и мед. Летом рыба, конечно, по дороге портилась, но мед был отменный. Черный хлеб с медом - что может быть вкуснее? И на мозги действует правильно. К тому времени нашу школу крестьянской молодежи из канцентра перевели в Кузкеево, где директор ШКМ устроил моих братишек в интернат. Здесь меня избрали в состав бюро комсомольской ячейки, к тому же я стал школьным библиотекарем. И братцам сразу сказал: читайте больше!



ДОПОЛНЕНИЕ ПОЛУНОЧНОГО АНГЕЛА:

Как же огорчительно, что молодые люди той поры были лишены знакомства с прекрасными стихами и прозорливыми книгами, написанными их современниками! Прежде всего, вынужденными эмигрантами. На долгие годы или навсегда оказались оторваны от своей Родины Цветаева и Куприн, А. Толстой и Н. Бердяев, С. Булгаков и И. Ильин, Г. Иванов и В. Набоков, Лосский и Ходасевич, Шаляпин и Сомов, татарин Г. Исхаки, а гениальный П. Флоренский был просто расстрелян. Да и те, кто остался, кто даже поверил в очистительный огонь революции (мол, потом-то вырастут цветы!), Маяковский и Есенин убили себя, да и Блок не хотел более жить. Татарские и иные национальные поэты и философы - Г. Губайдуллин, Х. Атласов, Н. Хакимов... - были скошены сталинской косой с маху - чем они лучше Флоренского?! Мандельштам был уничтожен через несколько лет после того, как написал о Сталине:

    Мы живем, под собою не чуя страны,
    Наши речи за десять шагов не слышны.
    А где хватит на полразговорца -
    Там припомнят кремлевского горца.
    Его толстые пальцы, кау черви, жирны,
    А слова, как пудовые гири, верны.
    Тараканьи смеются усища,
    И сверкают его голенища.
    А вокруг его сброд тонкошеих вождей,
    Он играет услугами полулюдей...

Но ведь и сам Горький еще совсем недавно, в 1918 году в своей "Новой жизни" писал: "С сегодняшнего дня даже для самого наивного простеца становится ясно, что не только о каком-нибудь мужестве или революционном достоинстве, но даже о самой элементарной честности применительно к политике народных комиссаров говорить не приходится. Перед нами компания авантюристов, которые ради собственных интересов... бесчинствуют на вакантном троне Романовых!"

Но ничего об этом не знал и знать не мог у себя в "глубинке" молодой комсомолец Б. А. Фатов.

Прости, Господи, тех, кто не ведал, что творил!..

......................................................

"Директор ШКМ - Василий Петрович Касимов - бывший офицер царской армии, добровольно перешедший к красным, носил два кубика, его часто мобилизовывали для обучения призывников. Это был человек стройный, военной выправки, высокого роста, со строгим лицом, черными волосами. Он был врожденный командир, человек быстрого ума. Имел ответ на любой сложный вопрос. И мог цитировать товарища Сталина совершенно неотличимо от текста.

1929-1930 учебный год мы провели бурно - началась коллективизация. За нами закрепили деревню Медведево, где зимой до нас организовали колхоз им. Калинина. Мы там проводили занятия по ликбезу, ездили попарно, на 15 дней. Я был командирован с ученицей Валеевой Зоей. Между делом я как-то написал соратнице письмо, что хотел бы познакомиться поближе, но она мне не ответила. И я поклялся, что моя будущая девушка будет красивее этой круглолицей Зои... будет, как артистка Любовь Орлова! Зимой 30 года нас отпустили на каникулы и сказали, чтобы мы у себя в деревнях непременно организовали колхозы.

Хоть нам и объяснили, что такое колхоз, но многое было неясно. А если человек не хочет туда идти? Не понимает прогресса, преимуществ коллективного труда?

К моей радости, когда в феврале я приехал в Кал-Мурзу, наша деревня уже полностью вошла в колхоз. Не только рабочий скот, но и весь мелкий скот был обобществлен! Здорово! Председателем колхоза стал единственный коммунист Хуснутдинов. Богатые, конечно, никак не желали отдавать в общее пользование свои личные земли. И тогда организаторами были совершены некоторые ошибки... (Приписка красными чернилами на полях: не то слово!) И начались массовые волнения, крестьяне стали выходить из колхозов.

В начале марта, а точнее 2 марта 1930 газета "Правда" напечатала статью И. В. Сталина под названием "Головокружение от успехов". Эта статья была тут же использована отдельными кулацкими элементами для своих целей, для разложения колхозов. Мы, активисты, всеми силами старались объяснить колхозникам, как это нужно понимать, но кулацкие элементы действовали сильнее нас. Из нашего колхоза, из 70 крестьян, большинство вышли, и нас осталось всего 14..."

Марфа пробежала глазами страницу - здесь Булат перечислял пофамильно своих верных соратников, среди них две девушки-комсомолки, одна русская и одна татарочка, двое русских парней и некие братья Мадияровы... "Не венгерские ли это фамилии?.. - подумала Марфа. - А если венгерские, как они сюда попали?.."

"В нашем поредевшем колхозе осталось всего 15 лошадей (за счет богатых крестьян), 4 железных плуга, 4 сохи, борона и кое-что еще из инвентаря..."

Старуха закрыла глаза, на щеке лежала, как гвоздь, горячая жгучая слеза. Прижимая к груди тяжелую тетрадку, Марфа тихо повторяла: "Вот так и моих выслали... и наши коровы попали неизвестно к кому, и Юлдуз (Звездочка по-татарски) с жеребенком... а собачка наша, Дружок... наверно, сама побежала за подводой в Сибирь?"

Марфа помнит, как эта белая, в рыжих и черных пятнах дворняга, греясь на солнцепеке то во дворе, а то на крыльце, всегда лежала так, что приходилось через нее переступать. Но она никогда не просилась в избу. И Марфа никогда не забудет, как однажды оступилась возле поленницы и упала, ободрав ногу, - Дружок тут же подскочил и начал лизать ей длиннющим языком голень...



РАССКАЗ ПОЛУНОЧНОГО АНГЕЛА:

Нынче, в конце ХХ века трудно старой женщине вспомнить даже самые громовые газетные публикации того страшного времени, о котором она читает в тетради покойного мужа. Мы же ничего не забываем, при всем милосердии Всевышнего...

Итак, вот что изрекал сам вождь Сталин:

"Колхозное движение, принявшее характер мощной, нарастающей антикулацкой лавины, сметает на своем пути сопротивление..."

"Это был глубочайший революционный переворот... равнозначный по своим последствиям революционному перевороту в октябре 1917 года.

Своеобразие этой революции состояло в том, что она была произведена сверху, по инициативе государственной власти, при прямой поддержке снизу со стороны миллионных масс крестьян..."

Максим Горький уже был другой, он сказал о Сталине так: "Радостно жить и бороться в стране, где великая мудрость и железная воля ее вождя Иосифа Сталина навсегда освобождает человека от проклятых навыков и предрассудков прошлого".

А в стране уже действовали не страстные слова убеждения, которыми гордятся на первых порах все революции, а смертельные законы. Вернее, даже всего одна статья Уголовного кодекса 1926 года от Р.Х.: №58.

В первом пункте признается контрреволюционным всякое действие, направленное на ослабление власти. (Здесь безмерное поле для фантазии любого следователя!) В 1934 году сюда же добавили подпункты "Измена Родине" (1а, 1-б, 1-в, 1-г) - в абсолютном большинстве случаев человека лишали жизни через расстрел.

Пункт второй - о вооруженном восстании, захвате власти в центре и на местах... Господи, какие могли быть восстания в ЭТОЙ стране?!

И так далее - о помощи международной буржуазии, о шпионаже, о подрыве промышленности, о пропаганде, содержащей призыв к свержению Советской власти... и самое иезуитское - о недонесении! Знал и не сказал - значит, сам такой! И верхней границы этот пункт не имел!

Любое деяние человека, не понравившееся ретивому коммунисту или просто глупому начальнику, могло быть подведено под эту безразмерную 58-ую статью. В деревнях, о которым мы сегодня вспомнили, уже выискивали вредителей сельского хозяйства. Например, некоторые агрономы не согласны с академиком Лысенко... некоторые колхозы не выполнили обязательств по сдаче зерна (а обязательства устанавливали райкомы партии)... А если вспомнить тайную стрижку колосков... когда старики посылали ночами голодных детей и внуков в поле за пригоршней зерна, потому что колхоз ничего не дал за работу, - по специальному Закону от 7 августа 1932 года - десять лет!.

Простим, Господи, тех, кто не ведал, что творил!

Но жаль, жаль, что долгое время эти люди были незрячи. Истинно сказано в Евангелии от Иоанна: "Верующий в Него не судится, а неверующий уже осужден"... В другой священной книге - в Коране, Глава 3, - добавлено: "Когда же Иисус заметил в них неверие, сказал: кто будет помощниками мне для Бога? Апостолы сказали: мы будем помощниками Божиими, мы веруем в Бога, засвидетельствуй, что мы покорны ему... Они хитрили, и Бог хитрил: но Бог самый искусный из хитрецов. Бог сказал: Иисус! Я подвергну тебя смерти, вознесу тебя ко Мне, избавлю Тебя от тех, кто не уверовали..."

Но не слишком ли много святых и несчастных душ вынуждено возлетели в небеса по жестокому повелению Антихриста? По нашим оценкам, в бывшей святой Руси с 1917 года по 1959 год было умерщвлено у красных расстрельных стен, на этапах, в тюрьмах и лагерях 55 623 999 человек.

......................................................

"Я не был в селе, когда сеяли. Приехал, когда уже убирали урожай. Из волости нам выделили 4-ручную молотилку, одну лобогрейку. План сдачи зерна мы выполнили, выдали немного хлеба и колхозникам. Некоторые вечером в избах пели. Летом я жил у матери, отчим еще был жив. Они, кстати, были единоличниками..."

"Очень интересно! - вдруг, развеселясь, разозлилась Марфа. - Вот так так! Сам такой правильный, активный, что же их-то не заставил вступить?!"

И словно отвечая на вопрос ее или будущего сына, красными чернилами сбоку Булат приписал: "Я пришел с красным бантом на груди к отчиму, спросил: "Пойдешь ли ты в колхоз? Мне неудобно перед товарищами." Он засмеялся и ответил: "Кит моннан, ангра малай! (Пошел отсюда, глупый мальчишка!)" А потом нахмурился, схватил больно за плечо: скажи им, что у меня туберкулез, я не хочу заразить людей... Он, конечно, врал.

В сентябре 1930 года меня избрали членом бюро райкома комсомола и утвердили начальником "Легкой кавалерии". "ЛК" была своего рода "разведорганом" комсомола, занималась выявлением недостатков в колхозах, совхозах, выступала с критикой в сельских клубах, на страницах газет, выпускала свои боевые листки в стихах, высмеивала духовенство (Да, сын, я с радостью в этом участвовал! Бей меня булкой хлеба по голове! - поздняя приписка красными чернилами). Нашей "кавалерии" боялись, как огня!

В начале августа 1931 года меня вызвали в райком партии, и секретарь райкома, с черными усами, как у Сталина, сказал: назначаетесь уполномоченным по заготовке хлеба и по борьбе с кулачеством. Мне выдали удостоверение, а в комнате с дверью, обитой железом, от имени ОГПУ - браунинг для самообороны. 18-летним юношей, один, я поехал в деревню Малтабарово. Еще с полей, сразу заметил: село между двумя оврагами, - если нужно сбежать в сторону Камы, сделать это нетрудно. Но до побегов не дошло...

Как происходило раскулачивание? Если общее собрание колхозников считало хозяйство крестьянина кулацким, то у этого крестьянина (хоть он и не член колхоза) изымали землю, лошадей, с\х инвентарь, отбирали семена, дом, а самого с семьей высылали в дальние районы Сибири."

"Господи, может, ВОТ ЭТИ СТРАНИЦЫ не давать сыну читать? - подумала Марфа. - Вырвать, спрятать? Вдруг начнет комплексовать, стыдиться отца... или все же пусть знает правду?.."

- Вам плохо? - Марфа вздрогнула всем телом, словно ее застали за чем-то непотребным.

Рядом в купе стоял мужчина в спортивных шароварах, уступивший ей вчера место, круглолицый, румяный, и участливо смотрел на нее.

- Нет, нет... спасибо... - Старуха, ударившись правым локтем об стену, торопливо спрятала тетрадку под себя, жалостливо улыбнулась. - Сон приснился... извините. Я стонала?

Сосед ничего не ответил и ловко забрался наверх - над Марфой заскрипела полка.

Марфа утерла слезы и воровато покосилась на соседку - та спала, отвернувшись. Старуха принялась читать дальше, она читала и все больше терялась - как ей быть дальше с этой тяжелой тетрадкой? Конечно, за долгие годы совместной жизни с Булатом она многое узнала о его наивной и страшной комсомольской юности, да он и не скрывал, а до войны, в первые годы женитьбы, еще и хвастался. Но вот читать об этом его собственные признания, да еще СЕГОДНЯ... когда подобное отношение к народу осуждено... Бедный Булат. Он же не сжег, он ОСТАВИЛ эти записи!)

"В Малтабарове мы раскулачили 9 хозяйств. (Райком мне говорил потом: почему не 10? Была бы круглая цифра!). Имущество кулаков было распродано на торгах крестьянам (одежду, мебель, посуда и пр.), а деньги сданы в бюджет государства. Торги - мероприятие такое: имущество кулаков актируется, предварительно оценивается, собирают население и объявляют начало торга. Показывают какую-нибудь вещь (например, гармонь) и объявляют цену. Побеждает тот, кто заплатил побольше. Я, например, купил гармонь и расписался в получении..."

Так вот откуда гармошка, на которой Булат подыгрывал юной Марфе, когда она пела в сельском клубе! И позже, бывало, задумчиво, среди ночи на крыльце пиликал...

"Нас поддерживал весь народ. Однажды мы, три члена комиссии по раскулачиванию, шли из избы в избу к только что раскулаченным крестьянам..."



ДОПОЛНЕНИЕ ПОЛУНОЧНОГО АНГЕЛА:

Нет, не так, милый человек. Хоть и говоришь ты как бы по совести, но позволь нам досказать. Как сказано в Евангелии от Иоанна, говорим о том, что знаем, и свидетельствуем о том, что видели...

Три человека - председатель колхоза, председатель сельского совета и уполномоченный - зашли к крестьянину описать имущество для изъятия и продажи. Раскулаченный сидел на лавке, у ног его лежали два мешка со скарбом, жена и дети выли за печкой. Но кроме сиих мешков никаких вещей в избе не было в помине! Кроме маленького портрета И. Сталина, вырезанного из газеты, - портретик был приклеен жеваным хлебом к бревенчатой стене.

- Где твое незаконно нажитое богатство? - сурово спросил юноша Булат Фатов.

Раскулаченный, желтолицый плешивый татарин молчал.

Члены комиссии переглянулись. Председатель сельского совета молвил:

- Может быть, не обманывает? Корову мы у него оприходовали.

Председатель колхоза, хоть и молодой еще, но измученный парень, молчал. У него был туберкулез. В него ночью стреляли из оврага жаканом, разбили лампу.

Но юный уполномоченный был настойчив, как его учила новая власть.

- Значит, колхозники врут и ты беден? - крикнул он звонко.

Крестьянин молчал.

Булат Фатов медленно вытащил из бокового кармана ватной фуфайки браунинг и выстрелил в потолок. Женщины за печкой завизжали, из избы выскочила, фыркнув, черная кошка, крестьянин упал на колени и прохрипел:

- Не губите... я все покажу... во дворе...

Комиссия вместе с ним вышла во двор и возле плетня, под старым, нарубленным в реме тальником, в яме были обнаружены хлеб и хорошая одежда. На следующий же ее распродали.

Юноша сверкал глазами. Ему нравилось от имени государства наводить порядок - гнать мироедов в Сибирь и помогать бедным. "Хватит! Мы тоже хотим жить, как люди! - говорил он. - И никакая хитрость вас не спасет!"

Второй крестьянин оказался изворотливей - зарыл зерно и свои ценности ночью во дворе председателя сельсовета, когда тот был в райцентре, а жена его рожала в Качаевской больнице. Председатель сельсовета об этом ничего не знал. Но когда Булат Фатов вынул браунинг и выстрелил в потолок два раза, и пуля взвизгнула, попав в крюк для зыбки, крестьянин посерел от страха и признался, где его добро.

Чтобы ему дали меньший срок тюрьмы, он оговорил председателя сльсовета, сказав, что тот знал обо всем, что они были в сговоре. И может быть в первый раз Булат Фатов задумался над тем, что творит. Он смотрел на белого, как снег, председателя сельсовета, недоуменно воззрившегося на соседа-крестьянина. Председатель сельсовета даже не мог слова молвить - язык отказал. И Булат в третий раз спросил у него:

- Правда или нет? Чистосердечное признание облегчит твою участь...

- Н-нет!.. - простонал председатель сельсовета. И только наконец вымолвил, глядя на лжеца. - Зачем?!. Бог тебя покарает...

Кудрявый, широкий в плечах, как бык, крестьянин ощерил темные зубы:

- Это вас еще бог покарает... за всё. - И вдруг подскочил, прыгнул плечом вперед в окно, выходившее во двор, излохматил себе в кровь лицо, пальцы... Человека связали, и он был отправлен под конвоем односельчан в районное отделение ОГПУ.

Булат все это видел, был при сем, но жестокости, которые чинит человек, иногда память стирает... Впрочем, далее в своей исповеди герой нашего горестного повествования беспощаден к себе."

......................................................

"6 ноября 1931 года на открытом собрании колхозников в селе Кузкеево меня приняли кандидатом в члены КПСС (ВКПб).

За период учебы в техникуме я ни разу не отдыхал. Как только заканчивался учебный год, меня посылали в колхозы уполномоченным по уборке урожая и заготовке хлеба. В 1932 году летом я работал в колхозе имени Калинина, село Кодряково, летом 1933 года - в деревне Исаевка, колхоз им. Куйбышева. А летом 1934 года директор нашего с\х техникума оставил меня на месте, назначив управляющим учхоза. Я любил стоять босым на горячей земле, мечтал, как Мичурин, растить новые сорта яблонь и груш, но на это не хватало времени...

Я же был избран секретарем комсомольского комитета техникума. Мы занимались выявлением среди студентов, кто поступил, скрыв свое социальное происхождение. В те годы сыновья кулаков, попов, а также осужденных на учебу не принимались.И был такой случай: секретарем цеховой комсомольской ячейки в 1932 году избрали студентку 2 курса Розу Амутбаеву. Родом она происходила из Башкирии.

Один из комсомольцев нашел письмо, адресованное ей ("Как нашел? Выкрал и прочел?" - читая тетрадь, ахнула Марфа.). Девушке писал ее отец из Красноярского края, предупреждал быть осторожней. Прочитав письмо, я возвратил его комсомольцу и сказал: положи туда, где брал. Он ответил, что будет сделано. Я зашел в райотдел ОГПУ, ОГПУ обратилось, используя обратный адрес на конверте, в комендатуру Красноярского края с просьбой сообщить данные об Амутбаевой.

Через месяц получили ответ: девушка, которая учится в техникуме, по дороге к месту ссылки сбежала, ее не смогли найти, сообщали настоящую фамилия "Амутбаевой", имя и отчество. Дочь кулака немедлено исключили из комсомола и из техникума, а после отправили туда, где находились ее родители."

Марфа, зажмурив глаза, долго плакала. "Ах, какие вы волчата были, Булатик! Нет, уже не волчата - волки!.. Нет, сыну этих страниц я не покажу!"

Поезд бешено колотил о рельсы колесами и мчался, кренясь то вправо, то влево, через огромную Сибирь на запад.

......................................................

Тетрадь была неумолима, затягивала, как темный омут...

"А не потому ли я так легко бросил эту девушку в руки карательных органов, - писал Булат, - что при мимолетных встречах в техникуме она с усмешкой воспринимала мой взгляд, полный обожания? Да, да, сынок, да! Глаза у нее были синие (башкирка!), она ходила, гордо вскинув личико, сунув книгу подмышку, обязательно Маркса или Сталина, всегда одна, словно всех избегала. Но если бы я не дал ход этому делу? Студент, прочитавший письмо от ее отца, мог рассказать еще кому-нибудь И если бы меня потом спросили товарищи по классовой борьбе, что бы я ответил? Почему дрогнул? Нет уж, если отец ее кулак, и народ проголосовал, что он кулак... нет!

Летом 1934 года меня вызвали на бюро райкома партии, сказали, что берут инструктором в аппарат райкома ВЛКСМ. А через несколько дней направили в Казань на совещание инструкторов комсомола республики. Это было радостно, но покуда мы плыли на колесном пароходе "Вера Засулич", я много думал. Прибыв в Казань, напросился на прием в сельхозотдел ОК партии и сказал, что хотел бы завершить учебу в с\х техникуме. После окончания пусть меня пошлют, куда захотят. В ОК с моими доводами согласились, и в Качаево ушло письмо на имя первого секретаря райкома партии с указанием вернуть в техникум. И меня освободили от работы в райкоме комсомола."

"А вот это интересно, - морщась от головной боли и жжения в глазах, отметила Марфа. - Почему ты не остался в начальстве, тебе же нравилось, а пошел снова учиться? Все же победил крестьянский здравый смысл?"

Первая часть записей на этом заканчивалась. Красными чернилами было крупно начертано: КОНЕЦ ВОСПОМИНАНИЯМ О ЮНОСТИ. Марфа знала и без тетради, что в феврале 1935 года Булат завершил учебу в техникуме, ему присвоили звание "зоотехник средней квалификации", и решением райкома КПСС он был направлен в знакомое ему село Кузкеево учителем в среднюю школу, где и начал преподавать основы сельского хозяйства, химию и биологию...

Но что это?! В самом низу страницы мелким почерком, карандашиком, было приписано: "Сынок! Я был тогда самоуверен и глуп. И впервые мне глаза на жизнь открыла судьба моей любимой женщины, твоей мамы. Она не сразу рассказала, но постепенно я понял и ужаснулся до покраснения пальцев на ногах... Альберт! Ее родителей раскулачили и сослали... а ведь это мог сделать я! К счастью, я рос и учился в другом кантоне... Но есть ли разница? Если я мог, не моргнув глазом, раздеть человека от имени партии и комсомола только потому, что он горбом себе нажил на одну лошадь больше, чем его сосед... если я мог прочесть чужое письмо... Я был кто? Юный негодяй с восторженной пастью. Помню, когда с пафосом читал революционные стихи, из этой пасти летели брызги... Сам себе ненавистен, как зад свиньи. Но инерция судьбы, Альбертик, такая, что просто так за угол не завернешь - тащит в овраг и дальше... Сегодня 1962 год. Тридцать лет назад я познакомился с Марфой, и недавно родился ты... наш маленький мужчина. Я должен, должен тебе рассказать хотя бы коротко, но абсолютно честно, как меня гнала судьба по бороне нашей ласковой земли..."

Дальше шла пустая страница, а далее - уже иным, более жестким почерком что-то про Монголию. "Но это не сейчас. Как-нибудь позже. Или пусть об этом читает сам Альберт. Я уже видела красные корочки, эти страшные документы, хватит."

Поезд останавливался и шел дальше. Давно миновали Омск, Тюмень... Утром ожидается Свердловск, то есть, Екатеринбург.

Старуха убрала под подушку бумаги и лежала, закрыв глаза. От слез веки слиплись и ей казалось, что она уже не сможет открыть глаза и посмотреть на мир вокруг...

......................................................

Скоро она обнимет сына. Сможет ли чем-то помочь ему? Если продать дом в деревне, красная цена тому несколько тысяч. Нет, Марфа должна поговорить с друзьями Альберта или, как он их называет, кредиторами. Пусть подождут, мать с детьми что-нибудь придумает. У Нади муж адвокат. И какой энергичный человек.

"Но почему же Альберт печальный такой всю жизнь и робкий? Булат же был смелым, уверенным юношей? Или сыночку передался мой мечтательный характер? Или он еще маленьким понял, что отец - сломанный человек? Ведь он застал его совсем не таким, какой он в воспоминаниях своих..."

До сорока с лишним лет Альберт остался по-детски косноязычным - вечно тараторит - и несолидным. Правда, летом приехал с усами, отпустил для важности, конечно. Нет, и в школе пытался отпустить усики, не получалось, тогда он нарисовал их углем, и одноклассники его прозвали герцогом Альба. Но вряд ли отец сыну-"пижону" что-нибудь о себе рассказывал. Он с горьким смехом не раз говорил ему:

- Ах милый, точка с запятой, которая тебе попала между ног, должна была Надьке попасть...

Сын краснел. Отец трепал его за голову:

- А может, еще изменишься? Станешь мужчиной? Рыцарем? Дон Кихотом? Или так и останешься Печориным?




20. В ЗАКРЫТОМ ГОРОДЕ

У Милы с утра зазвонил телефон.

- Людмила Ивановна? - раздался негромкий женский голос.

- Слушаю вас. Кто это? - Мила подумала, что звонят с ее бывшей работы, коллеги-врачи.

- Вас беспокоят из управления Федеральной службы безопасности.

Мила рассмеялась.

- Откуда? Это которая ФСБ?

- Да, ФСБ, - подтвердил голос.

- Не надо шутить. Нина, это вы?

- Меня зовут Лариса Николаевна, - медленно и четко говорила неизвестная Миле женщина. - Наш офис - на улице Сахарова, сорок четыре... Не могли бы вы подойти к нам в удобное для вас время.

Теперь у них это называется "офис", видите ли. Да еще на улице Сахарова. Миле этот звонок не понравился. Когда она занималась организацией экологических митингов, ей намекали подруги, что из ФСБ интересуются ею, расспрашивают у разных людей про нее. Но саму ее не побеспокоили ни разу.

- А что случилось? Опять из-за наших листовок? Я больше этим не занимаюсь.

- Мы знаем, - веско ответила трубка.

- И вообще, я собралась уезжать. - Мила показала своему отражению в зеркале язык.

- Вот об этом мы и хотели с вами поговорить. Когда вы смогли бы зайти?

Мила рассердилась. День складывался с самого утра нелепо.

- Я не люблю ничего откладывать. Можно сейчас?

- Да, конечно, - удовлетворенно вздохнула трубка. - Пропуск выписан. Кабинет два ноль один.

Автор этой горестной и правдивой истории полагает, что любой из нас, получив подобное приглашение, неизбежно посидит несколько минут дома, что называется, с лягушкой на сердце, размышляя, что им там понадобилось и удастся ли вернуться оттуда живым и здоровым. Это при всей нашей обретенной за последние лет десять уверенности, что теперь-то точно живем в демократической стране...

Мила водила пальцем по лбу и все больше сердилась. Будут шантажировать? Чем? Или будут выпытывать что-то о ком-то? С какой стати?

И она пошла по городу быстрым, размашистым шагом, плохо видя перед собой и пару раз едва не попав под машины на переходах. Ей что-то крикнули вслед - пускай.

Вот этот "офис". Она потянула за медную ручку дверь и оказалась в холле, где стояли и смотрели на вошедшую двое - молодая женщина, одетая весьма красочно (во что-то сиреневое, красное, желтое) и юноша, совсем мальчик, в темном костюме. Они ее и ждали.

- Проходите, Людмила Ивановна, вот ваш пропуск, - сказала сотрудница ФСБ, подавая ей листочек бумаги. И пошла по лестнице, слегка поворотясь к гостье, по багровому старому ковру наверх, на второй этаж. Юноша остался внизу.

В кабинете было пустовато - стол, несколько стульев, шкаф с книгами за стеклом (Мила окинула взглядом - УК РФ, Ельцин, "Красная книга РСФСР" - ого!.. Достоевский, Ю. Семенов, что-то еще), форточка открыта, но окно взято в решетку.

- Пожалуйста, садитесь... - сказала женщина, устраиваясь за столом. - Я уже сказала, меня зовут Лариса Николаевна. Да, дайте сразу отмечу, чтобы у вас не было никаких комплексов... Не захотите говорить - тут же уйдете. - Она черкнула на пропуске свою фамилию и снова вернула. - Итак, вы хотите покинуть наш город? Почему, если не секрет?

"Ну, какое ваше дело, - начала мысленно снова закипать Мила. - Да и как это объяснить? Ну, устала... неинтересно тут стало жить..."

- Скучно стало жить, - угадала ее мысли сотрудница. - Личная жизнь не сложилась... хороших мужчин нет - или заняты, или уехали, или спились, так? - И поскольку Мила не ответила, фэ-эс-бешница продолжала. - Зарплата в больнице мизерная. Отец и мать не в ладах. Тоска, так?

- Ну так, так! - зло воскликнула Мила. - С каких это пор вы интересуетесь нормальной жизнью людей? Больше ничего за мной нет. Бомбы я не делаю... листовки-газеты мы печатали - получив на это разрешение...

Лариса Николаевна с досадою поморщилась.

- Разве я об этом что-нибудь сказала? Насчет тех митингов... может быть, кое в чем вы мешали нашему городу спокойно жить... Но мы простили.

- Ах, простили?! - взвилась Мила.

- Здесь не идиоты. И времена не те. Разговор о другом. - Она вынула из стола пачку сигарет и зажигалку. - Курите?

- У меня свои, - неприязненно ответила Мила и тоже закурила. - Так о чем разговор?

Лариса Николаевна стала серьезной.

- Вам не жалко наш город?

- А вам? - быстро спросила Мила.

- Вы про экологию?

- А про что еще? Сидим на двух полигонах с отходами... радиоактивные фракции промачиваются в Енисей...

- Погодите, погодите, мы это знаем...

- А вы еще собираетесь разрешить здесь строить РТ-2, по переработке отходов... Минатом подал заявку в Госдуму, чтобы те изменили закон... чтобы со всего мира сюда повезли смерть...

Лариса Николаевна нахмурилась.

- А вы хотите сбежать?

- Что вы хотите сказать? Что ФСБ не пустит сюда твелы? Их везут с Украины, из Воронежа... "Цирк" забит уже под завязку. - "Цирком" жители закрытого города называли бассейн с водой, в котором до лучших времен отстаиваются привезенные сборки с отработанным ураном. - А циркониевые оболочки тают. А всего тут уже семь или восемь Чернобылей дремлет.

- Я согласна, - кивнула сотрудница ФСБ. - Но этим заниматься может только общественность, не мы. А заинтересованы строить завод не у себя, а здесь, сами знаете, кто. Япония, Америка.

Мила растерянно кивнула.

- Так что же бежать, оставляя город непонятно на кого? А они, наши новые друзья, ходят тут, как хозяева... со спутниковыми телефонами, с телекамерами... Происходит огромная утечка информации, грозящая экономической безопасности государства... Вам это все равно?!

- Да кто я такая?! - воскликнула Мила. - Это вы должны смотреть! Ваши люди!

- А вы нам помочь не хотите?

- С чего вдруг?!

- С чего?! - Лариса Николаевна как-то странно посмотрела на Милу. - Вы деда своего помните?

- А при чем тут дед? Ну, помню.

- Хороший был человек?

- Замечательный!

Ларис Николаевна кивнула и сняла телефонную трубку.

- Борис Михайлович, не покажете нам документ? - Положила трубку и грустно так уставилась на окно.

Открылась дверь, вошел высокий мужчина в скучном коричневом костюме, у него был узкий лысый череп, похожий на колено. В руках мужчина держал черную папочку.

- Пожалуйста, Людмила Ивановна, - обратился он и раскрыл перед ней папочку.

"Господи! Доносы на меня?.. - Мелькнуло у Милы. - Что это?"

Перед нем лежала фотокопия документа, Мила выхватывала взглядом слова: "Отдел Контр-разведки... "Смерш"... ст. лейтенант Фатов Булат Ахметович... награжден орденом Боевого красного знамени... медалями..."

- И что?! - не поняла Мила. - Это во время войны?

- Да, во время войны, - отвечала Лариса Николаевна. - Он работал на труднейшем фронте... был психолог, воспитатель солдат... А потом был учителем в школе, директором...

- Я знаю, - кивнула Мила. - Но я не могу понять, ко мне-то это какое имеет отношение?

Лариса Николаевна посмотрела на вошедшего мужчину, то закрыл папочку и ушел. Лариса Николаевна слегка покраснела и поправила бант на шее.

- Если не понимаете, наверное, не стоит и объяснять.

- А-а... - протянула Мила. - Яблочко от яблони?..

- Как вам угодно, - сотрудница ФСБ поднялась. Встала и Мила. - Я только знаю, что у хороших родителей и дети, и внуки чаще всего люди достойные. И когда вы, например, с мужем ездили во Францию... это не смотря на то, что он физик... мы его с вами отпустили с легким сердцем... может быть, даже нарушив некие наши установления.

" И зря отпустили!.. - хотела было сказать Мила. - Ничего хорошего у нас все равно не получилось...". Но ничего не ответила, кивнув, пошла прочь из кабинета.

Лариса Николаевна вслед негромко бросила:

- Но имейте в виду... если вы попадете в опасную ситуацию, мы поможем... Просто в знак уважению к вашему деду.

"Они мне помогут. Если дед работал в разведке, мне, что ли, стукачкой тут становиться? Конечно, врач общается с многими... они четко на меня вышли... да еще и личное дело дедушки не поленились затребовать..."

Родителям она ничего не расскажет. Да им не до нее. Отец, кажется, совсем спятил - сидит над альбомом Рериха, картиночки с огненным небом и огненными всадниками рассмаривает - мечтает о сказочной Шамбале.




21. СЫН

Мать позвонила в дверь - ей открыла желтоволосая яркая женщина, пестро одетая - в шаровары и кофточку, но с обнаженным животом, и на губах почему-то белая, как сметана, помада.

- Здравствуйте... - тихо сказала старуха с рюкзачком на спине. - Здесь живет Альберт? Я мама Альберта. Он здесь?

- Пока здесь, - расхохоталась женщина, и сердце матери сжалось. Но женщина тут же поправилась: - Я шучу. - И заорала в глубь квартиры, увешенной какими-то черными масками, уставленной бумажными цветами. - Вставай, ты! На диване лежит третий день, а у него мать приехала! Слышишь?! Чего лежишь?!

Послышались шаги - шелестящие шаги тапочек. Показался сынок, опухлый, небритый, но уже без усов, сбрил, синяк на щеке или отлежал на жестком. Господи, что с ним? В расстегнутой рубашке, крест на груди.

- Здравствуй, мама.

- Это он шепчет: здравствуй, мама, - продолжала кричать горластая жена. - Ты уж скажи, что со мной сделал? С нашей квартирой? А в свободное время дерется с ни в чем не повинными прохожими...

- Ну, обознался я... - проскулил Альберт. Он, морщась, обнял мать, не догадавшись снять с нее рюкзака.

- Мама, я сегодня же с тобой уеду... - И только теперь обратил внимание на огромный горб на спине матери. - Извини... Дай... - Он освободил плечи старухи от ремней.

- Значит уедешь? - говорила, стоя в стороне, руки на груди, женщина с белыми губами. - А меня куда? В долговую тюрьму?! На кусочки кухонным ножом твоим дружкам? Марфа Андреевна... вы же Марфа Андреевна? Здравствуйте! Он квартиру заложил... А они счетчик включили!

- Выключили?.. - нарочно как бы не поняла мать.

- Включили! Это так называется... Он должен им... Бизнесмен говенный! И каждый день пять процентов прибавляется! - Она протянула руки. - Давайте ваш плащ.

Альберт провел мать в глубь комнаты, усадил на стул, сам сел рядом, утер лицо, блестевшее то ли от капель пота, то ли от слез.

- Все время кричит... - пробормотал Альберт. - А кто она такая, чтобы так кричать? Радио на площади?

- Я кто такая?! - ахнула жена. - Я?! На улице подобрала, отмыла... после той женщины... пустила жить.

- Ты жизнь мне погубила! Мы прекрасно жили!..

- Да она тебе изменяла направо-налево!.. только с фонарным столбом не получалось - кнопка маленькая... Извините, - уже потише сказала жена. - Меня Дина зовут, он, наверное, и не рассказывал?

- Нет, рассказывал, - соврала старуха. Она почему-то поднялась. - Хорошие слова говорил.

- Хорошие?! Ха-ха! Он всегда был неблагодарным. Наверное, и вас обижал. Чаю попьем? Чай еще у нас есть.

- Он меня не обижал, - тихо отвечала мать, лицо ее стало серым, покорным. - А если вас обижает... действительно, пусть поживет в деревне.

- Он уедет, а мне куда?! Они уже сказали: заберут квартиру, гараж! При том, что и квартира, и гараж - мои! Он к ним никакого отношения не имел!

- Разве? - спросила мать и вопросительно посмотрела на сына.

Альберт, морщась, уныло кивнул. И буркнул жене:

- Поэтому они тебя не тронут.

- Не тронут? Он, значит, побежит...

- Бежать никуда нельзя, - еще тише молвила старуха. - Как можно бежать, если ты должен? Что же у тебя случилось?

Альберт сопел, молчал.

- Я не могу на него смотреть, - простонала Дина и, шумно шаркая шароварами, ушла в спальню.

- Ну? - Мать стояла, хотя ноги уже не держали. И даже не от усталости сгибались - от того, что пришлось перенести крики, которыми встретила ее белогубая женщина.

- Хотел коммерцией заняться, - забормотал, опустив голову, Альберт. - Другие занимаются и живут, как люди... А геологи, мама, кому нынче нужны? Все открыто... раскуплено... даже золотые прииски... а журналиста из меня не вышло... Один раз все-таки хорошую операцию провернул: купил белье в Ташкенте, здесь продал... мимо нас поезд тогда до Ташкента бегал... И вот мне говорят: машины из Японии - верное дело...

Мимо снова прошла Дина, скрылась на кухне. Старуха села на стул, стул был шаткий, казалось, вот-вот развалится.

- Расскажи, расскажи! Как тебя облапошили... - донесся оттуда ее резкий голос.

- Я же верил людям! - вскричал Альберт.

- Он верил людям! - слышался голос Дины. - И сам же хочет сбежать, бросить меня на произвол бандитов!

- Бандитов? - Мать недоуменно обернулась в ее сторону. - Ты с плохими людьми связался?

Из кухни появилась Дина, она катила на черном столике с колесиками чайник, чашки, конфеты, печенье.

- Деньги-то он занял у хороших... - пояснила Дина. - А уж те наняли... чтобы вернуть долг. Пересядьте вот на этот! - Она пересадила старуху на стул поновее. - Марфа Андреевна! Если бы у меня были... я бы швырнула им!.. Но я, даже будучи известным тут визажистом, стилистом, таких денег не заработаю! Это огромные деньги! Десять тысяч.

- Всего?!

- Долларов, Марфа Андреевна! Долларов! А если отдать квартиру и гараж... где будем жить?! Ну, гараж я еще могу...

- Мы можем в деревне жить, - неуверенно буркнул Альберт. - У мамы, в нашем отчем доме! Он мне каждую ночь снится... там васильки... березы...

- Марфа Андреевна, хотите помыть ручки?..- предложила Дина. Мать пошла в ванную и слышала, как свистящим шепотом Дина выговаривает Альберту: - "Васильки? Березы?" А у меня спросил, хочу я жить в деревне?!

Альберт что-то невнятно бубнил. Увидев появившуюся старуху, Дина сказала:

- Дочь подрастает... любит его, как родного отца! А он готов бросить, сбежать!

Мать значительно посмотрела на нее и на Альберта. Она умела смотреть значительно.

- Я уже сказала, он никуда не сбежит. Мы расплатимся. И тогда вы решите, уехать ему или нет... - И пояснила сыну. - Я думаю, мы продадим квартиру Веры... и Станислав с Надей собираются переезжать... ну, не сразу...

- Из Москвы? - недоверчиво спросил Альберт.

Она кивнула.

- Господи!.. - Кажется, Дина растерялась перед столь решительным заявлением старухи. - Правда?! Я уж ночей не сплю... все снятся эти, в черных чулках на морде... Чай-то будете пить? Остынет!

- Спасибо, спасибо.

- Проснись же! - Повеселевшая Дина толкнула бедром Альберта. - У него мать приехала, а он... Драться полез. Кто его уложил, он и скорую вызвал... Хорошо, что не милицию. А вчера сестра Любовь позвонила, что едете... а он лежит. Как матрас. Ну, как с ним жить?! Марфа Андреевна, может, за встречу винца или водочки?

Старуха покачала головой: нет. Альберт пробормотал:

- Не надо было от Лены уводить... - Он как будто нарочно при матери изображал маленького и глупенького сыночка.

- Ах, вот как! - Не выдержала, вскочила Дина. - Он теленок? Увела... А кто ко мне бегал по ночам... рыдал - не любит она меня? Холодна как селедка? Кто так говорил? А я-то его полюбила... Но захочешь уехать - держать не стану... тоже гордость имею. - Зарыдав, ушла в спальню.

- В любом случае мы рассчитаемся за его долг, - громко сказала мать.

Дина выбежала из спальни, утирая глаза, прошла на кухню, появилась с банкой варенья.

- Вот, я сама варила. Кислица, красная смородина.

- У меня от нее изжога, - еле слышно пробормотал Альберт. И торопливо добавил. - Но вкусная, вкусная. - И жалобно посмотрел на мать. - Тогда ты скажи им... мол, подождите. Они сегодня опять придут... или позвонят.

Дина всплеснула руками.

- Не стыдно - маму втравливать в разговоры с бандитами?!

- Нет-нет, я поговорю, - внушительно сказала старуха. - Я умею.

Она поморгала глазами, как моргают детям, даже немного улыбнулась, но воля изменила ей, от усталости старуха едва не выронила чашку себе на колени - плеснула горячим. И Дина, наконец, поняла, что гостья смертельно устала.

Подскочила на месте:

- Сейчас, сейчас!.. Идемте! Нет, идемте!.. - Повела старуху в спальню, где та увидела широченную кровать, какой никогда не видела, - наверное, метра три в ширину. Где с удивленной полуулыбкой и уснула. И больше ничего уже не слышала.

......................................................

Они в той комнате постоянно препирались. Но мать запретила себе подслушивать, и только разный уровень голосов позволял ей понять, что Дина говорит больше Альберта, но и Альберт раздраженно отчитывает ее.

Но сколько же можно лежать? Уж близился вечер, так и ночью будешь мучиться да людей беспокоить. Она деликатно покашляла, и в соседней комнате замолкли. Открылась дверь, и в белой простыне света возникла Дина.

- Мы вас разбудили?

- Спасибо, очень хорошо отдохнула. - Мать оделась и вышла к сыну.

Альберт сидел неузнаваемый - в костюме, в белой рубашке, при галстуке. Синяк был аккуратно замазан тоновым кремом. Ботиночки на ногах блестели.

- Ты куда-то собрался? - спросила мать.

- Хотел тебе город показать... - пробурчал Альберт.

- А если придут? - сказала Дина, поедая его глазами с ненавистью или любовью, кто ее знает. - Алик! Что мне сказать?

- То, что я сказала, - разрешила мать.

- Мы недолго, - пояснил Альберт.

- Понимаю, посекретничать, - скривила губы Дина. - Меня обсудить... Ну, обсудите, обсудите. Я ко всему готова.

Мать укоризненно посмотрела на нее.

- Я своих детей учила говорить о людях только в их присутствии. Мы с ним поговорим... - Она вспомнила о бумагах Булата и достала из рюкзака мутный тяжелый полиэтиленовый пакет. - Об отце поговорим. Возьми с собой.- Протянула сыну.- Он ему письмо оставил, просил открыть в нынешнем году.

Мать с сыном вышли на улицу. Дул зябкий весенний ветер. Какие-то молодые люди полулежали на скамейках у подъезда, они как бы спали. Со стороны заката на красном небе высились толстенные трубы, из которых валил черный дым. Жутковатый промышленный город.

- У вас есть парк отдыха? Может, там посидим, поговорим.

Альберт кивнул. Мать взяла его под руку, просеменила, сменила шаг, чтобы подстроиться к нему, чтобы идти в ногу с сыном. Когда-то привычка матери и отца ходить по улице, на людях, в ногу вызывало у Альберта неловкость и даже стыд - ему чудилась в этом излишняя сентиментальность. А сейчас он чуть не всхлипнул от волнения, от нахлынувших чувств...

Мать с сыном долго шли и, наконец, оказались меж черными деревьями, под железным колесом обозрения в небесах. Народу здесь было мало - одинокие угрюмые старики, старухи с собачками. Никакой духовой оркестр не играл, как, бывало, играли музыку в городах после войны. Альберт открыл стеклянную дверь.

- Тут теплее. - Он ввел мать в душное строение, в котором горел свет, стояли пустые столики и стулья, визжала певица в маленьком телевизоре, поставленном на прилавок перед барменом. - Я себе возьму стакан вина, можно?

Сын выпил махом черный свой напиток и, жалостливо, как собачонка, глядя в глаза матери, забормотал:

- Я не хотел тебя насчет денег тревожить... но куда-то все старые друзья делись... времена такие? Капитализм? Димке Белокурову и в Северск, и в Чикар написал - нету ответа... Нас же с ним еще беда разделила... Мы открыли месторождение... ну, думали, что открыли... - Альберт впервые рассказал матери про построенный за два месяца и брошенный затем в тайге молодежный город Светислав. - Позор! Надо мной смеялись... я же первый в газете написал... И вот, решил рассказать, как это было на самом деле, честно... думал, уж геологи-то скажут: молодец... на нас партия давила... это она торопила... А напечатал я свою статью "Исповедь геолога" - всех собак на меня спустили... - Он вскочил. - Можно, еще возьму? Оно сухое, дешевое... - Сын вернулся от приплавка с черным стаканом, сел, продолжал. - Мы не любим мы правду, мама, хотя от лжи страдаем... Или я зря тебе?!.

- Нет, нет, это очень важно... - прошептала старуха. - Я слушаю, Альберт.

- Зато меня потом пригласили сразу в три редакции. Решил про другие аферы писать... как приватизируют нефтяное месторождение, например... Ночью кто-то позвонил: забери из редакции или тебе не жить. Я с удивлением узнал, что к этому причастен и Афиногенов... ну, не важно... А он меня в свое время выручил... Я пошел, снял из номера... - Он зашмыгал носом, как маленький. - И знаешь, какую тему теперь не тронешь, обязательно в какого-нибудь знакомого ткнешь. Ловко все устроились. - И он зашмыгал носом, как маленький.

Мать молчала. "А ты, конечно, до сих пор робкий, честный... - думала она. - А может, это хорошо? Как-нибудь наладится его жизнь. Не одним же волкам везет. Пусть тетрадь отца почитает, его суровые слова о самом себе... может быть, это даст силы Алику остаться самим собой?"

- Сынок, вот что я тебе привезла. - Мать выложила перед ним на пластмассовый столик тетрадку и бумаги Булата. Альберт деланно подскочил на стуле, утер нос пальцем, как в детстве, полистал так и этак, вчитался в какое-то место и хмыкнул:

- И правильно! Так их, буржуев, батя!.. Под конвоем!..

Марфа вдруг с изумлением поняла, что сын не осуждает юношеских взглядов отца. Как же так? Сам же хотел заняться бизнесом, стать, как теперь говорят, капиталистом. Или у него просто в голове путаница?

Догадавшись о горестных мыслях матери, Альберт горячо залопотал:

- Дело в чем, мама, дело в чем! Он бы увидел сегодня и сказал, что был прав! Потому что это искажение, искажение всех человеческих законов законов! Это волки, мама!

- Но ты почитаешь повнимательнее? - спросила мать. - Там есть на полях...

- Конечно, почитаю, - тут же сник Альберт. Он понял - и здесь он не прав, и здесь не герой. - Конечно, свобода - это хорошо. Я возьму еще стаканчик? Ты же видишь, мама, я водку не пью.

- Молодец, - пробормотала старуха. Что она еще могла сказать?

Наверное, странную картину они представляли в этой забегаловке - высокая, опрятная старуха с белой, как капуста, головой в малиновом платке и сверкающем белом плаще, и напротив ее - сутулый сорокапятилетний мужчина с пухлыми, детскими губами, в ладонях держит стакан и читает некую тетрадку. Если бы здесь случился поток посетителей и не хватило столиков, черноликий с золотыми зубами бармен их бы попросил выйти вон или еще что-нибудь взять. Ну а так - хоть какая польза. Да и вид старухи даже в таких новых хозяевах, как этот бармен с ниточкой усов, как у оперного злодея, вызывает все же относительно человеческие чувства.

- Сыди, мама, - сказал бармен милостиво кивнул.

- Это моя мама, - откликнулся обиженно Альберт.

- Я и говору: сыди, мама, - подтвердил бармен.

- Ну, потом, потом досмотришь... - остановила сына Марфа. - Я только для того сейчас дала, чтобы немного память разбудить.

- А я про наши края всегда помнил! Помнишь, мама, над Камой сосновые боры... там Шишкин своих медведей рисовал? Когда был геологом, куда ни приеду, в какую гостиницу или столовку ни зайду - везде на стенке "Утро в сосновом бору", везде я - будто на родине!

Мать покивала.

- Я сейчас, сынок, о другом. Тебе отец не рассказывал о своей военной службе? Не помнишь? Его что-то угнетало последние годы, нет?..

Альберт забормотал, сунув палец под нос и нюхая его, как цветок, - это он размышлял.

- Мы мало, мало с ним говорили... только на рыбалке... а на рыбалке какой разговор... на рыбалке рыба... Правда, говорил - всю жизнь мечтал сбежать в Турцию. Почему в Турцию? Или говорит, был бы цыганом, пошел бы в Индию босиком... цыган через границы пропускают...

Мать кивнула.

- Да я в геологию-то пошел, потому что он так настроил. Говорил, вокруг солнца мы еще полетаем, когда умрем... а вот вокруг земли походить... в древних монастырях побывать... Но про войну - нет, ни разу. Стихи шутливые однажды прочел...

- Про крокодилов?

- Нет, про Киселева.

Да, да, мать эти стихи тоже знала - муж, веселясь, прошептал ей в самое ушко. Они были про тогдашнего секретаря райкома:

Фамилия дается неспроста,
Так было век назад и так досель.
Ты Киселев, ты первый секретарь,
конечно, красный ты, но ты кисель.

Что-то в этом роде.

- Да, однажды вспомнил, - допив с бульканьем вино, продолжал сын, - во время войны оказался в Чите... говорил, такие песчаные ветры дуют... в ушах и на зубах песок... Говорил, разница с Сахарой - там жарко, а в Чите от холода умереть можно...

- Об этом тут есть документы.

Альберт кивнул, сунул пакет в широкий карман куртки, и они поднялись.

В небе над парком еще было светло, но уже горели фонари. Возле беленого памятника с отломанной рукой продавали мороженое. В аллеях прибавилось молодых людей в нарядных одеждах с магнитофонами в руке. На площади у выхода стояла лошадь под седлом, фотограф приглашал сесть и сфотографироваться. На асфальте сидела чернявая старуха с внучком на грязном одеяле, собирала подаяние.

Альберт вдруг рассмеялся.

- А при тебе говорил?.. что поедет в Москву учить негров из дружественных стран растить картошку? Они-то ничего не садят - у них все сверху падает... кокосы, орехи... А тут из земли надо выкапывать. Говорил, можно в авоськах прямо сажать и авоськами вынимать потом.

Марфа помнила, он фантазировал подобным образом, когда его исключили из партии "за систематическое пьянство" и сняли с должности директора школы, отняв уроки истории, оставив лишь зоологию и биологию.

- Помнишь, мама, снял радио со стены и об пол... Что тараканы завелись...

- Тараканы, - отозвалась мать, прижимаясь к сыну. -У него в мозгу тогда завелся таракан. Жаль, до наших дней не дожил. Все-таки ему было веселее... Ну, а то, что не каждому дано быть капиталистом... наверно. Хотя вот и моего же отца сослали, как кулака, ты знаешь об этом?

- Ты говорила, - как-то равнодушно ответил Альберт. - Зависть человеческая, мама... Но я-то не завидую. Если бы осталась прежняя власть, когда геология была нужна, ей-богу, я был бы счастлив. Или выиграть бы миллион долларов, уехал бы с Динкой в Италию и пожил... И тебя бы взял, - спохватился сынок и обнял мать за плечи.

Они брели обратно, к дому. На темнобордовом закатном небе клубились тучи черного дыма. Уже в подъезде старуха тихо спросила:

- Как мне с твоей Диной разговаривать? У вас не развод?

Альберт остановился и быстро заговорил, путаясь в словах и брызгая слюнкой.

- Да нет, мам... но понимаешь, мам, из-за чего я... Она же и ныла, что нету денег... я как раз хотел... Еще немного бы - и разбогател. Меня обманули. Знаешь, как себя ведут сейчас банки? Раз - и нету никакого банка... а хозяин - на Канарах.

- На нарах?

- На Канарах... острова такие.

- А, да, конечно.

- И хоть вешайся! Я положил на счет доллары в банк в ожидании новой партии японских машин. А банк хлоп, и компаньон исчез... Это, которого я хотел побить, просто похож. Воры вокруг и обманщики, мама!

Он продолжал говорить об этом и дома, когда вошли. Дина стояла возле ванной, на голове - полотенце, на руках - кошка..

- О чем это он? Извините, Марфа Андреевна... я буквально слово! Ну, не дано ему быть бизнесменом! Он хороший, хороший, но наивный же, как пробка! Верит всем!

- А разве это плохо? - Мать стояла покорно, сын снимал с ее плащ.

- Мама, это хорошо, если вы, например... ха-ха, президент. Но он же... то каких-то голубых акций купит, то квартиру заложит. Деньги, которые пропали, он же занял под нее...

- Это так?! - мать строго оглянулась на сына.

- Да это условность, мама!.. Так делают все. Просто так же не дают деньги. А! - сын обиделся, махнул рукой, вспомнил про бумаги - вынул из куртки пакет и ушел в спальню.

Дина тихо сказала:

- Я уж подумала - может, слух пустить, что помер... похороны устроить?

- Это грех. - Мать нахмурилась.

- Какой грех, мама, если и правда могут убить его?

- Я уже сказала: его никто не тронет, пока я здесь. Я сама с ними поговорю. Я им скажу: подождите. Расплатимся.

- Они заявили: ни одного дня больше... что у них какая-то операция...

В это мгновение в дверь позвонили. Дина прошептала:

- Наверно, они! Тихо... нас нет дома.

- Почему? - Мать встала возле двери. - Я здесь. Да и свет горит.

- Мама!.. Нет!.. - в дверях спальни возник растрепанный Альберт.

- Впустите, - попросила старуха. - Рано или поздно, но надо же поговорить. - И выпрямилась, как учительница у доски. Альберт ушел в тень.

- Хорошо, - прошептала Дина. - Хорошо. Но я буду рядом. Если что... брошу им в лицо Машку. Машка оцарапает и убежит. - Она отперла и открыла дверь.

За дверью было темно.

- Никого.

Мать громко сказала в открытую дверь:

- Если тут есть плохие люди, знайте, я могу сглазить - и вы умрете. Почернее и сгорите, как торф.

Дина прыснула от смеха.

- Во как! Закрывать? - И закрыла дверь.

- Я не шучу. - Веско сказала старуха. Она прошла к дивану и села. - Не подумайте, не сумасшедшая.

Дина села напротив, возле стола. И Марфа с удивлением заметила, что женщина она симпатичная и еще молодая, просто она стерла с себя косметику, особенно с губ, где блестели как сопли белые блестки.

- А наш Алик, - сказала Дина, - Алик тоже смелый. Еще когда геологом... послал один рубль президенту... в знак протеста, что геологи, ну и учителя-врачи не получают зарплату... в надежде, что у того совесть проснется.

- И что президент?..

- Не вернул.

- Видишь, какой он у тебя молодец, - серьезно сказала мать.

- Он добрый. Когда мы познакомились, повел меня в кафе угостить. Возле дверей на асфальте сидела нищенка, он положил ей пятирублевку...

- Много! - удивилась мать.

- А когда уже зашли, понял, что ошибся... не пятерку бросил, а пятьдесят рублей... они же похожи...

- Миленький мой! - ахнула старуха.

- Я ему говорю - иди, объясни, замени...а он: нет, нельзя... И пришлось мне платить за мороженое и кофе. - Дина раскатисто рассмеялась. - Он гордый.

На столе зазвонила телефонная трубка. Дина, помедлив, взяла ее в руку, нажала на кнопку - все цифры осветились.

- Алло? - Лицо ее напряглось. - Да. Да. - Она облизала губы. - Спасибо.

Дина положила трубку на стол, с кривой усмешкой громко сказала в сторону спальни:

- Они дают тебе еще неделю. Надо же! Как будто услышали, что мать приехала.

"Неделю - это хорошо", - подумала Марфа. Она с Верой поговорит.

- Но сказали так, - продолжала Дина. - Если не расплатится, заберут в рабство.

- Это как - в рабство?

- А черт их знает! Обменяют на кого-нибудь из тюрьмы... или за деньги отдадут каким-нибудь кавказцам...