Стихи 1944 г.
На алма-атинском базаре
«Холод, голод, нищета...»
Стихи 1945 г.
«Где, спросите, живу? В деревне...»
«Мохом поросшие домики...»
«По избе шныряет ветер...»
«Рассвело...»
Стихи 1946 г.
«В детском треснутом калейдоскопе...»
В Третьяковке
«В этой комнате мне сегодня тесно...»
«Взлетает берег Москва-реки...»
Волы. Казахстан
«Город, город...»
«Густое, комариное...»
«Детство, как сказку, украдкой...»
«Еще над землею все мысли мои...»
«Живая ладонь поддается на ласки...»
«Кровью пылает закат...»
«Кто умеет та-ак жалея...»
Лестница
«Мое чистое светлое детство...»
«Мы не замерзнем и не сгорим...»
«Мы с тобою, двое одиноких...»
«На зонтики желтого шелка...»
«Над Кремлем облака сине-снежные...»
«Озорные зеленые синицы...»
«Опрокинули фары...»
«Остались только слабые следы...»
«Остановишься – слышно, как пьет...»
«Памятки эпохи сталинской...»
«Первая военная зима...»
«По ком-м-м? По ком-м-м?...»
«Попала в новую эпоху...»
«Приподымаюсь...»
«Простота хуже воровства...»
«Прошепчу слова такие...»
«Так радостно – невыносимо!...»
«Ты никогда не забывал...»
«У нас все то же...»
«Уведи меня скорей...»
«Я по утрам слушаю...»
«Я сдалась и облетела...»
Стихи 1947 г.
«В жизни мы все артисты...»
«Выходишь...»
«Запахло мокрой прелой хвоей...»
«К холодным ногам приехала...»
«Как ласково на мир глядят...»
«Когда я потеряла тебя...»
«Люди древнее небо закрыли гранитом...»
«Людская сирость...»
«Лягу. Крепок сон-темница...»
«Мне тепло, прекрасно...»
«Может, есть такой сумасшедший...»
«Мы, дети атомного века...»
«На привычном бездорожье...»
«Она была человеком, которому все известно...»
«Природа плодовита...»
«Ровесники мои!...»
Рыжий дым
«Скакали лягушки...»
«Снег шатающейся походкой...»
«Тишина — это мать...»
«Ты мне в который раз приснился...»
«Умирает человек...»
«Усталый человек с креста...»
«Что в глаза мои глядите так...»
«Шевелится в навозной груде...»
«Я все еще привыкла удивляться...»
«Я повернулась, поскользнулась...»
Стихи 1948 г.
«В небе кривой месяц...»
«Сотни Садовых колец...»
«Я положила на ладонь свои стихи...»
Стихи 1950 г.
«Иди, пожалуйста, куда хочешь...»
Стихи 1951 г.
«И снова свадьбы снаряжают...»
«Между сном и просыпаньем...»
«Перевернись на правый бок...»
«Плохая связь у яви с подсознаньем...»
«Телефон молчит как проклятый...»
Стихи 1952 г.
«Здесь, где каждое мгновенье...»
«Когда души спокойствие нарушу...»
«Слаборозовым светом освещена...»
«Слетают исторические лица...»
«Тишина в бору такая...»
«Я живу еще пока...»
Стихи 1953 г.
«Ах, страшное время...»
«Была у бездны на краю...»
«Весенний дождь висит, как пыль...»
«День приходит и уходит...»
«Иных достойная, наверно...»
«Когда она посуду мыла...»
«Постепенно оживаю...»
«Прибилась кое-как я к берегу рассвета...»
«Середина ночи...»
«Сон-явь… Не так уж редко...»
Ты
«Ты здесь, ты ходишь, ты жив...»
«Я спрятала в твоих руках...»
Стихи 1954 г.
«Ближе к Сейде...»
«Доколе будет русская деревня...»
«Если б в сущность мира вникла...»
«Земля приготовилась зерна принять...»
«И снова снег...»
«Из норок вылезшие звери...»
«Как яичко, облупился нос...»
«На работу водили в широкую степь...»
«Опять пустынная столица...»
«Отвечай...»
«Очень просто в жизни умереть...»
«По бережку, по бережку...»
«Полкруга, даже четверть круга...»
«Распластала крылья мать...»
«Река бежит по свету...»
«Слава те господи, я дома...»
«Собака спит, ребенок спит...»
«Тиран засиделся на троне...»
«Умру я однажды...»
«Уничтожилась русская деревня...»
«Фольклорная явилась экспедиция...»
«Эти длинные ноги, и узкая спина...»
«Я бы петь пошла...»
«Я поднималась медленно со дна...»
Стихи 1955 г.
«Блестя под луной...»
«Бывало, женщины сойдутся...»
«Всю ночь в постели я металась...»
«Как в сталактитовой пещере...»
«Как лодка...»
«Какая смертная тоска...»
«Какие погибали люди!...»
«Кидало...»
«Когда историки, как Страшный Суд...»
«Лежат лебяжьи тихие...»
«Оказался ласковым нежданно...»
«Придавила память...»
«Припасть к берегу...»
«Теплынь такая, боже мой...»
«Хранящая окраска—мимикрия...»
«Я мыла полы и стирала рубахи...»
«Я не жила — пережидала...»
«Я проснулась от тревоги...»
Стихи 1956 г.
«А сохранилась ли его библиотека?...»
Большой Каменный мост
«Бросил ты меня одну...»
«Война мне виделась Горгоной...»
«Волной горячей обдаёт...»
«Вот и все. Ничего не окончено...»
«Впервые постигаю смысл и вкус земли...»
«Зашел охранник, молодой казах...»
«И к нам судьба стучала в дверь...»
«И стягивали до отказа...»
«Каблуками бы топтала...»
«Как дом сухой...»
«Как об лед немая рыба бьется смертно...»
«Когда в окно...»
«Когда проснешься среди ночи...»
«Ломалось время. Тридцать третий год...»
«Мы крепко прикованы оба...»
«Обвели, как дурочку, вокруг пальца...»
«Оправдать посмертно…»
«Польские революционные песни!...»
«Портреты в черных рамках под стеклом...»
«Прохожу вокруг да возле до утра...»
«Раздвинут до предела майский день...»
«Скользили в небе самолеты...»
Снег идет
«Снимаем здесь, в полуподвале...»
«Сплошная фраза — человек...»
«Тихая, тихая, тихая ночь...»
«Шел в черные сукна прохожий одет…...»
Я птица
«Я у окна балкона...»
«Я, как солнышко с неба, глядела на вас...»
Стихи 1957 г.
«Вот он, смеющийся, в газете...»
«До отказа я набита...»
«Звери с детства точат когти...»
«Мне надоело слушать...»
«Мужа на фронте убили...»
«На черный обнаженный лед...»
«Над обомлевшей степью...»
«Я еще как будто еду...»
Стихи 1958 г.
«Брачные песни невидимых птиц...»
«Всех конец одинаков...»
«Гляжу на зеленое небо, тоскуя...»
«Загину я...»
«Мне в детстве снились страхи...»
Невеста
«Недаром так поют в оврагах птицы...»
«Нет, я совсем не исчезну...»
«Опять зима, как птица...»
«Проснувшись в час печальный, неурочный...»
«Что сделали со мной!...»
Стихи 1959 г.
«Баржа грузно идёт...»
«Был зелен лес, как будто гол...»
«Две руки...»
«Двенадцать выпускниц...»
«Еще почти ребенком...»
«Когда мимо летят поезда...»
«Не хочу слова подыскивать...»
«Обвис мокрый флаг...»
«Рукой не расправить морщины...»
«Сама сажала на престол...»
«Угрюма, угловата, обуглена дотла...»
Хлеб
Четвертый следователь
«Я не пойму, то сердце бьётся...»
«Я сдаю свои позиции...»
Стихи 1960 г.
«Весна идет по дорогам...»
«И тучи спадают завесою с глаз...»
«Открою каждую морщинку...»
«Упала навзничь у куста...»
«Я сегодня полна...»
Стихи 1961 г.
«Горю, горю я, как костёр...»
«Когда б ты бакенщиком стал...»
«Могла б давно я провалиться в ад...»
На вокзале
«Не те, кто нужно, умирают...»
«Нож, в спину всаженный, как в рыбу...»
«Осталось наше поколенье...»
«Подбитая совесть...»
«Ты моя радость, ты моя песня...»
«Утратив все, утратив все...»
«Человека не носит Земля...»
«Я навеки независимой...»
Стихи 1962 г.
«В страданье ввергнуть человека...»
«Глаза убитых — это ад...»
«Дочь, как Венера, вышла из меня...»
«Дым кизячный сладковатый...»
Земля и небо
«И прилетал на землю бог...»
«И снилось мне, что я летала...»
«Каркают, каркают...»
«На землю тень упала от детей...»
«На кочках...»
«На Марс?...»
«Наше тело - решето...»
«Не беги испуганным цыпленком...»
«Не высланная я была...»
«О, женщины!...»
О, люди-рыбы! Люди-птицы!..
«Память отрочества — мой семейный ларец...»
«Погибнут первыми...»
«Почему так нетронуто звонко...»
Робот
«Саманный аул...»
«Словно страстная дрожь, до рассвета любовь...»
Смеркается
«Там плыли облака...»
«Твои сурово стиснутые губы...»
Техника
«Урчит, журчит живой ручей...»
«Я мыслю мир конкретно...»
«Я собирала колоски...»
Стихи 1963 г.
Атлантида
«Мы расселяемся всё чаще...»
«От закопченных деревянных стен...»
«Подходила смерть...»
«Рассеялся туманище...»
«Я кролик...»
Стихи 1965 г.
«До свиданья, до свиданья...»
«Земля – летящий белый голубь...»
Земля под снегом
«Мерзлота консервирует мамонта...»
Метель
«Человек, уникальное чудо...»
«Я к вам еще приеду после смерти...»
«Я уезжала, бешеные кони...»
Стихи 1966 г.
«За десять дней на нашей даче...»
«Когда уйдешь...»
«Когда я...»
«Мой росточек, мой листочек...»
«Отделилась ветка от меня...»
«Пернатый танец брачного обряда...»
«Так птицы в зеркало летят...»
«Я в нежных руках государства...»
«Я полюбила безрассудно...»
«Я стала смелей и спокойней...»
Стихи 1970 г.
«А ты что радуешься, дурень?...»
«Бывает же, приснится...»
«Вот и кончилось поколенье...»
«Вчера была весна...»
«Забежал ко мне на минутку...»
«Каждый вечер — бродячие очи ко мне...»
«Какие тёмные дела...»
«Пришли. Ночную дачу оцепили...»
«Прощанье с миром милым затянулось...»
«Ты после смерти мне являлась...»
«Хоть нет нигде там того света...»
«Я была девчоночкой тогда...»
Я люблю тебя!..
Стихи 1971 г.
Вьюрок
«Лягушата в ручьи наутек...»
Рожь
«У тебя в руках, как рыбка...»
Стихи 1974 г.
«Впереди еще январь и февраль и март...»
«Гляжу сухими глазами...»
«Землетрясенья, взрывы, вопли...»
«Ты такой большой...»
«Уйти, в природе раствориться...»
«Чем жили и что было с ними...»
Стихи 1975 г.
«Во время неурочное...»
«Все умерли, все умерли...»
«Когда маму забрали под Первое мая...»
«Не здесь ли...»
Перед отлетом
«Птенцов накормят птицы в зеленые июли...»
«Сидела я, пестро одета...»
«Такой стоит тончайший звон в лугах весь день...»
«Ты звени, звени над рожью...»
«У него я вижу не морщины...»
Стихи 1977 г.
«Гордилась я...»
«Девчата ночью приходили с танцев...»
«Дым поднимается снизу...»
«К земле потянет тяжесть лет...»
«Как трудно люди умирают...»
«Может быть, не в самом лучшем виде...»
«Ты моя Дульцинея...»
«Холодком пахнуло острым...»
«Юродство слабости я не приемлю...»
Стихи 1980 г.
«А как же вы живёте, чужой питаясь кровью?...»
«Башкой с немым вопросом...»
Днем
«Живем ворчливо и спокойно...»
«Задержаться бы на чём-то...»
«Затенил обои...»
«Свет прогресса!...»
«Так плотно столпились подонки...»
«Телевизор и транзистор...»
«Хорошо быть анонимом...»
«Я вспомню твой широкий шаг...»
Стихи 1982 г.
«Вот кадры в крупном плане...»
«Вся жизнь была тяжелой...»
«Зелеными клювиками земля...»
«Легла бы и лежала...»
«Не выношу я жалости...»
Нежность
«О господи, такие муки...»
«Почему-то надо...»
«Пусть гремит, пусть плачет тихий Дон...»
«Сало с хлебом на обед...»
«Словно бабочка-поденка...»
«Сон, приди, своей рукой...»
«Сочувствие друзей, косые взгляды...»
«Среди потопа мира...»
«Ты забыл...»
«Ты со мною всегда...»
«Через заставу вдоль по мостовой...»
«Я оживаю медленно и робко...»
Стихи 1985 г.
«Будто кто выстрелил из пушки...»
«В хлебном поле пусто...»
«Зачем на праздничной планете...»
Кавказ
Любовь
«Огородами к реке...»
«Предпочитаю солнце...»
Птицы
«Уже поля пустеют...»
«Я больна, больна сегодня...»
«Я была рабыней быта...»
Стихи 1987 г.
«Обуян весь мир прогрессом...»
Стихи 1988 г.
«Вновь — смена декораций...»
«Куплю я блузки, платья...»
«Ощипали, как курицу...»
Стихи 1989 г.
«Всей радостной силой сознанья...»
«Доносители, соглядатаи...»
«Заиндевелые сани...»
«Какое тут спасенье!...»
«Кончаются мои враги...»
«Несчастен край, в котором может...»
«Попала в новую эпоху...»
«Схвачу руками голыми...»
«Холодно, братцы, холодно...»
«Я не могу знакомиться с людьми...»
Стихи 1990 г.
«Гляди, волчица волку...»
«Лепились сами по себе...»
«О, как хорошо — закат...»
«Снежинок острый рой...»
«Спят, свернувшись клубочком, ежи...»
«Хочу быть доброй, как природа...»
Стихи 1991 г.
«Гляжу на землю в оба...»
Стихи 1992 г.
«Ах, какое время...»
«Все стукачи собак позаводили...»
Стихи 1993 г.
«Белый корабль...»
«В каких таких краях...»
«Говорится, что рай, мол, для нищих...»
«Город наш очень быстро нищает...»
«Господи, помилуй...»
«Давно прошел в природе бум...»
«Дождевые тучи...»
«Душа моя так ныла...»
«Замерла в мёртвом молчанье Москва...»
«И привыкаешь понемногу...»
«Как славно добрести в дороге...»
«Когда я заболею...»
«Крепкие листья в ночь облетели...»
«Лес в октябре...»
Лето
«Любуюсь на костел, на церковь, на мечеть...»
«Люди — колючие тернии...»
«Менять местами верх и низ?...»
«Нализавшись, как скотина...»
«Не хватает сил на эту житуху...»
«Нельзя попасть под рев толпы...»
Ночь
«Принижать до голода...»
«Распалась вся страна...»
«С этим миром ласково прощаюсь...»
«Скоро жизнь покатится за край...»
«Такая трудная эпоха!...»
Три страны
«Хочу быть похоронена...»
«Я выпала из времени...»
Стихи 1994 г.
«В полдневный жар в долине Дагестана...»
«Все до черта надоело...»
«Душа моя так наболела...»
«Живу в другой эпохе...»
«Живу тоскливо и случайно...»
«Жизнь прошла. И так ее жалко!...»
«И пребываю я в покое...»
«К жизни спиной повернуться...»
«Меня всё мучает тоска...»
«Набросилось наглое время...»
«Не лица — вывески! Их столько на продажу...»
«Не осталось старших — скука...»
«Переменились ветры...»
«Празднуется триумф и победа...»
«Раз в год на Девятое Мая здесь ставят цветы...»
«Со дна последнего отчаянья...»
«Стало некуда людям деваться...»
«Хамелеоны, лицемеры...»
«Чудачеством назвали честность...»
«Я не играю в эти игры...»
Стихи 1995 г.
«Долго-долго я жить собиралась...»

Автобиография


     Моя биография - это мои стихи. Но верно и другое: моя биография - в
моих стихах.

Здесь  представлены стихотворения из числа публиковавшихся в разные годы.

В свои книги я включаю стихи, написанные начиная с 1944 года. Тогда я
училась на первом курсе медицинского института в Алма-Ате. Выбрала этот
институт ради биологии, которую всегда любила. В детстве у нас дома был
Брем, были еще какие-то мамины книги…

Биологию изучала моя мама,  когда училась до революции на Бестужевских
курсах в Петербурге-Петрограде. В 1930-х годах в Москве она поступила в
аспирантуру, работала в Институте Животноводства, потом на
Сельскохозяйственной Выставке, которая тогда организовывалась. Когда
маму арестовали в 1937 и выслали в Казахстан, в Павлодар, а там в 1938
снова арестовали, то отправили ее в сельскохозяйственный лагерь
“Долинка” в Карлаге.

Осенью 1937 года я с десятилетним братом приехала к матери в Павлодар.
После повторного ареста матери, окончив восьмой класс, я пошла работать
- была секретарем в облплемзаготконторе и учеником бухгалтера. Потом
окончила Павлодарское педучилище (там давали стипендию), а брат окончил
десятилетку как детдомовец. После педучилища я начала работать
учительницей. Вышла замуж за высланного  А.И.Романова-Астафьева, жила в
районном центре Краснокутск и работала в отделении Госбанка.

Окрестности Павлодара, Иртыш, казахстанские степи, Алма-Ата будут
возвращаться позже в моих стихах.

Первое стихотворение написалось в 5 классе. Написалось вдруг само: я шла
домой по Москве пешком от Большого Каменного моста, из 19 школы, где
продолжала какое-то время учиться, на далекую Усачевку, на улицу Малые
Кочки. Туда после ареста и гибели отца в 1933 году мы должны были
переехать из дома, где жили с отцом, на улице Серафимовича 2 (известного
теперь как “Дом на Набережной”).

Отец мой, Ежи Чешейко-Сохацкий, в 1930 году стал представителем польской
компартии в Коминтерне. В Советском Союзе он взял себе фамилию
Братковский, эту фамилию получили тогда и  мама, Юзефина, урожденная
Юревич,  и я, и мой брат.

Я родилась в 1922 году в Варшаве. Отец мой в юности учился в
Петербургском университете и участвовал там в студенческом движении, в
конце 1914 года вступил в Польскую Социалистическую Партию (ППС). В 1919
году он был избран ее генеральным секретарем. В 1921 году вышел из ППС,
вступил в польскую компартию, был кооптирован в ее ЦК, впоследствии был
избран в ее Политбюро. В 1926-28 годах был депутатом польского сейма от
компартии, самым заметным оратором левых. После того, как его лишили
парламентского иммунитета, в 1928-30 он жил в Берлине, там с ним жили и
мы с мамой. Помню Берлинский зоопарк. Помню Первомайскую демонстрацию
1930 года в Берлине - мы были на ней всей семьей. Помню виденную из окна
колонну коричневорубашечников.

В Москве в доме на Серафимовича 2 мы жили на 10-м этаже в 5-м подъезде,
у нас было там две комнаты, через черную лестницу нашими соседями были
Килосанидзе, мы устраивали вместе с ними у них в квартире детские
праздники, я дружила с Лялей (Русланой) Килосанидзе, с которой вместе
ходила в школу, а мой брат - с Гиви (Гвидоном). Килосанидзе брали меня с
собой в Большой театр, я видела там балеты “Щелкунчик” и “Красный мак”,
слушала “Сказку о царе Салтане” и “Кармен”.

После восьми лет, прожитых в Казахстане, я приехала из Алма-Аты в Москву
летом 1945 года. Тем летом и в начале осени бегала на выступления
молодых поэтов, моих ровесников, вернувшихся с войны - Межирова,
Гудзенко, Урина, Друниной, вел их выступления обычно Луконин. Ходила на
вторники в подвале Политехнического музея, где собирались молодые поэты,
- увидела и услышала там впервые Александра Вольпина и Наума Коржавина.

Поздней осенью получила направление учительницей начальных классов в
Уваровский район на крайнем западе Московской области. В тех местах
недавно прошла война. До деревни Зенино было 30 километров пешком от
Уваровки. В Уваровке в библиотеке нашелся довоенный однотомник
Пастернака, он был у меня всю зиму 1945/46. Самого Пастернака я увидела
и услышала в большом зале Политехнического музея на вечере поэтов
старших поколений, он прочел “Все нынешней весной особое…” и - в ответ
на бурные аплодисменты зала -”Зимнюю ночь” (”Мело, мело по всей
земле…”). В зимние и весенние каникулы я вырывалась в Москву: пешком до
Минского шоссе, а там - “голосовала” и доезжала в кузове грузовика до
Москвы.

Осенью 1946 года я сдала экзамены в Московский областной педагогический
институт, получила там общежитие. Была принята и в Литературный
институт, бывала на семинарах Луговского, Паустовского, Антокольского,
на встрече с Исаковским, на встрече с Корнеем Чуковским, который
рассказывал о своих исследованиях творчества Некрасова. Окончив
педагогический институт в 1951 году, я была там оставлена в аспирантуре.
Диссертацию я хотела писать о поэтах военного поколения, но мой
руководитель В.Р.Щербина не принял такую тему. Учась в пединституте, я
жила поначалу в Малаховке под Москвой, там написаны многие мои стихи, в
них упоминается  “дача”, которую арендовал институт для студенток (”За
десять дней на нашей даче…”, “Когда мимо летят поезда…”). В студенческие
годы я ездила летом в экспедиции, одно лето в фольклорную, другое лето -
в диалектологическую.

Мама, освобожденная из лагеря в 1946 году, не имела права жить в Москве,
жила в Лебедяни со своей, тоже только что освободившейся, подругой по
двинской гимназии и Бестужевским курсам. Летом я приезжала к ним в
Лебедянь, некоторые мои стихи написаны там.

Неподалеку от моего пединститута жили поэты Юлия Друнина и Николай
Старшинов, я часто бывала у них. На их старой пишущей машинке я печатала
у них мои стихи (свою машинку я купила в 1957 году на первые же мои
журнальные гонорары), по их пригласительным билетам я ходила в Дом
Литераторов на встречи с поэтами, знала не только стихи, но и живой
облик поэтов, видела я там (наверно, несколько позже) и моих любимых
поэтов: Мартынова, Берггольц.

В январе 1947 года я оказалась однажды в доме генеральских детей, у них
собрались Луконин, Наровчатов, Урин, Винокуров. После застолья, в другой
комнате, читали по очереди стихи. Я прочла “Лестницу” (”Маленькая
комнатка под крышей…”) и “Рыжий дым”( от слов “Людям было очень
холодно…”). На фоне сверхблагополучия, розовых пушистых ковров,
блестящих немецких аккордеонов, альбомов, лежавших на круглом столике,
стихи мои прозвучали контрастно. Ко мне подошла приятельница
Наровчатова, пришедшая с ним, и сказала: - Вы пишете непохоже на них.
Пишите так дальше!

Как ни странно, буквально теми же словами три года спустя закончил
разговор со мной Эренбург: - Пишите так дальше!

К Эренбургу я пошла - больше было не к кому - посоветоваться о
возможности реабилитации моих родителей. Я пришла к нему в приемную, где
он принимал как депутат. Сказала, что хотела бы поговорить с ним
подробнее, и показала ему мои стихи - он заглянул в них и пригласил меня
к себе домой. Когда я пришла, он провел меня в свою комнату в конце
коридора, в комнате позади стола были полки с книгами и стояли стояки с
его коллекцией трубок. Во время разговора он выложил на стол стопку книг
Цветаевой, сказал, что любит ее ранние стихи и прочел ее стихотворение
“Идешь, на меня похожий…”. Мои стихи ему понравились. Особенно
“Лестница” и “Почему так нетронуто звонко / стародавнее слово:/
душа?..”. Тут он сказал, что его любимый поэт - Ходасевич, и прочел его
стихотворение:”Пробочка над крепким йодом!/ Как ты скоро перетлела! /
Так вот и душа незримо / Жжет и разъедает тело.” Прощаясь, он приглашал
приходить к нему. Мои стихи Эренбург читал приходившим к нему поэтам,
среди которых был Винокуров. Вероятно, от Винокурова и пошла легенда,
что я - ученица Эренбурга. Была же я у Эренбурга единственный раз. По
поводу реабилитации моих родителей мне запала в память его фраза: - У
нас не любят ломать копья за правду.

Мою маму, освобожденную в 1946, амнистированную в 1953, реабилитировали
в мае 1956, отца реабилитировали посмертно в ноябре 1957-го.

Уйдя из аспирантуры, я снимала койку в полуподвале в доме на Большой
Молчановке, этот дом потом снесли. (В полуподвал на Молчановке забегала
ко мне молоденькая Белла Ахмадулина. От этого дома рукой было подать до
Мерзляковского переулка, куда я заходила к Елизавете Яковлевне Эфрон).

Когда маму реабилитировали, мы с ней снимали какое-то время комнатку в
Астраханском переулке дом 5, этот домик тоже снесли. (Теперь на этом
месте стоит писательский дом с тем же адресом).

В 1954-55 мы жили ожиданием перемен. Ощущение весны нарастало.
Нарастание запечатлелось в стихах. Если в моем стихотворении 1953 года -
“Весенний дождь висит, как пыль…”, то в стихотворении 1955-го (”Как
лодка к берегу причалена…”) - уже “…Весенний ливень обрывы рушит…”. Это
стихотворение было попыткой заговорить в полный голос. Месяцы на рубеже
1955 и 1956 были для меня эмоциональным максимумом. Но оба стихотворения
и многие другие мои стихи оттепельных лет были опубликованы лишь в книге
“Заветы” в 1989 году, то есть тридцать пять лет спустя.

Мой дебют - в “Литературной газете” в июне 1956-го, - привлек внимание,
мои стихи предварил своим напутствием Илья Сельвинский ( в его семинаре
я была на Третьем Всесоюзном совещании молодых писателей в январе
1956-го). Он писал о “зеленинке в фарфоре”: “Если поглядеть на солнце
сквозь фарфор, то в его белизне проступит зеленинка. Это, кстати,
отличает фарфор от фаянса, который наглухо лишен таинственного
зеленоватого света. То же и поэзия. Какие бы формы ни придать стиху, но
если нет в нем этой глубинной сердцевинки, он фаянс, а не фарфор. За
последние годы наши книжные лавки завалены фаянсом<…>стихам Астафьевой
свойственна “зеленоватая тайна” фарфора…”

К сожалению, публикация совпала со сменой главного редактора и
соответственно курса “Литературной газеты” (редакторская чехарда тех лет
отражала колебания самого времени): вместо Рюрикова пришел Кочетов, а в
отдел поэзии вместо Владимира Огнева, который готовил публикацию, пришел
С.В.Смирнов (однофамилец, но антипод С.С.Смирнова). Публикацию не сняли,
но мои стихи, отобранные Сельвинским, предложили мне заменить другими.
Из выбранных Сельвинским сохранилось в публикации лишь стихотворение
“Нежность” - в тексте Сельвинского.

Владимир Огнев, изгнанный из “Литературной газеты” и публиковавшийся в
ближайшие годы, где удастся, посвятил мне портретную главку в статье о
новых поэтах, которую опубликовал в журнале “Советская литература” в
июле 1957-го. Журнал издавался на нескольких языках, у меня остался
экземпляр на немецком, маме я подарила экземпляр на польском. Огнев
представил новую поэзию портретами поэтов Владимира Соколова, Евгения
Евтушенко, Роберта Рождественского, Наума Коржавина, Натальи
Астафьевой.  Он писал, что Астафьева в своих стихах “героически
преодолевает трагизм, и это тоже одно из направлений советской поэзии”.

В сентябре 1956-го во время первого Дня Поэзии я выступала в Москве в
книжном магазине в Черемушках вместе со Слуцким, Мартыновым и Марией
Петровых. Той же осенью выступала на Дне Поэзии в Калуге, с
Наровчатовым, Николаем Панченко, Булатом Окуджавой, Владимиром Львовым и
Ниной Бялосинской, с ними я уже была знакома по совещанию молодых писателей.

С Александром Кореневым я познакомилась в 1955-м. После вечера
Александра Коренева в Доме Литераторов подошел ко мне Борис Слуцкий и
прочел мне по памяти мое стихотворение “Загину я, совсем загину…”,
которое он видел в рукописи в редакции “Октября”. Мы присели тогда с
Кореневым, Слуцким, Винокуровым, Корниловым, они попросили меня
почитать. А вскоре пригласили меня почитать стихи в дом к Володе
Корнилову, где меня слушали Слуцкий, Коренев, Корнилов и Константин Левин.

В середине 1950-х годов я познакомилась и с другими, самыми разными
поэтами - от Виктора Бокова до Леонида Черткова.

В 1957-м циклы моих стихов печатались в журналах “Октябрь” и “Молодая
гвардия”. Спасибо Винокурову.

Весной 1958-го я встретилась с ленинградцем Владимиром Британишским,
стихи которого я уже знала и ценила. Он был в Москве проездом. Летом
1958-го я работала в геодезическом отряде в его партии в
Полярно-Уральской тундре. В 1959-м мы жили в Салехарде, уже втроем, с
нашей дочкой Мариной. С 1960 Владимир жил с нами в Москве. Начиная с
лета 1961-го, я ездила с дочкой в его ближние экспедиции: Удмуртия
(оттуда мы выбрались в Елабугу), Калмыкия, Кабардино-Балкария
(Приэльбрусье), Козьмодемьянск на Волге, окрестности Йошкар-Олы,
Урюпинск, Цимлянск, Ростов-на-Дону, Астрахань… Бывали мы и в Ленинграде,
где были еще живы его родители, а круг его друзей, молодых ленинградских
поэтов, стал и моим кругом. С 1962 года ездили мы в Комарово, где тоже
общались с ленинградцами.

Ездили мы и в Польшу.

Осенью 1958-го мама, я и брат были приглашены в Польшу на три месяца.
Нам предложили вернуться туда насовсем. В декабре 1959-го мама и брат с
семьей уехали в Варшаву на постоянное жительство. (К этому времени брат
окончил аспирантуру, публиковал статьи по математике, впоследствии
защитил диссертацию). Я же была русским поэтом и женой русского поэта,
только что вышли наши первые книги. Проводив маму и брата, мы втроем с
дочкой поехали к родителям Британишского в Ленинград. Там как раз в эти
дни проходил первый (и единственный) съезд поэтов России. Борис Слуцкий,
с трибуны съезда, назвал меня одним из самых перспективных в России поэтов.

Но оттепель пошла на спад. Время обернулось безвременьем.

История моей первой книги, вышедшей в Москве в 1959-м, такова. Виктор
Сякин, который работал в издательстве “Молодая гвардия” и уже издал там
книгу Леонида Мартынова, прислал мне письмо с предложением принести
рукопись книги. Отобрана была из большой рукописи моя лучшая любовная
лирика, но Сякина сняли с работы, пришел другой редактор, Д.Ковалев,
который оставил из отобранных Сякиным стихов только часть.

Но хороших стихов в книге осталось достаточно много. О книге писал в
“Литературе и жизни”, в январе 1960, Николай Рыленков ( “…Доверие к
человеку, при всем, я бы сказал, нравственном максимализме лирической
героини - вот в чем пафос поэзии Астафьевой…”; он включил статью обо мне
в свою книгу статей, но в книге статью обкорнали, ”нравственный
максимализм” исчез). Писал о книге  и  Серго Ломинадзе, в “Литературной
газете”, в августе 1960: “…В заметках о первом сборнике Астафьевой
термином “лирическая героиня” пользоваться трудно, настолько вся книга -
о себе. И хочется сказать сразу: тут себя не придумывают…”.

Ломинадзе знал мои стихи не только из первой книги, Окуджава еще в
1956-м или 1957-м попросил меня - мы присели на скамейке на Тверском
бульваре - почитать для Серго мои стихи об отце, которые будут
напечатаны лишь в годы гласности; лагерные стихи самого Серго будут
напечатаны тоже только в годы гласности.

Осенью 1960-го Степан Щипачев, возглавлявший Московскую писательскую
организацию, позвонил мне, предложив подать заявление о вступлении в
Союз Писателей. Той же осенью московские поэты приняли меня и Владимира
Британишского (и еще  нескольких молодых) на бюро своей секции. А
поначалу было так. Наши два заявления о приеме, рекомендации и наши
первые книги я привезла в секцию поэтов, приехала я туда с нашей
полуторагодовалой дочкой, мне не с кем было ее оставить. В комнате
секции поэтов, кроме секретарши Веры, был и председатель секции поэт
Ярослав Смеляков.

- Оставляйте одно из двух заявлений! - сказал он. - А вообще поэты не
должны иметь детей.

- Я ответила: - Оставляю оба. - Положила, повернулась и ушла.

Прочтя мою книгу, Смеляков настроился сугубо положительно и сразу, как
меня приняли, пригласил меня выступить вместе с ним и только что
принятым одновременно с нами молодым Костровым по телевидению. Владимир
с маленькой Мариной смотрели эту передачу по телевизору у наших соседей
по коммунальной квартире (свой телевизор у нас появился лет сорок
спустя, в годы гласности). Дочка, увидев меня на телеэкране, испугалась
и заплакала: - Мама, мама!

В начале 1960-х я стала часто выступать как поэт, читала стихи и на
больших вечерах поэтов в Политехническом музее, в Зале Чайковского, в
Колонном зале Дома Союзов, в Театре Эстрады, в МГУ, в Лужниках…

В 1961-м вышла в издательстве “Советский писатель” моя вторая книга
стихов - “Гордость”. Станислав Лесневский писал о ней: “…Вторая книга
Астафьевой строже первой<…>Много настоящей, по-женски прочувствованной
боли и скорби<…>Но человеческая душа, обремененная тяжестью памяти, -
“не ветка согнутая, а пружина собранная!” <…>Русские поэтессы нашего
века отучили читателя от “дамской” лирики. Сердца лирических героев и
героинь были равноправны в своем отклике на взрывные волны времени. Но
вечная женственность не умерла - она стала человечески значительней,
“мужественней”…”.

С пониманием написала о книге тогда же и ленинградская поэтесса Ирина
Малярова в “Звезде”, познакомилась же я с ней лет двадцать спустя в
Комарово.

Твардовский, которому я послала мою книгу “Гордость”, прислал мне в
ответ свою книгу “Стихи из записной книжки”, написав на ней:
“Н.Г.Астафьевой - с просьбой дать стихи для “Н.М.”. Но стихи, которые я
начала писать после моего долгого “отпуска” в связи с рождением дочери,
Твардовскому не ответили . Это были уже другие стихи.

C 1960 мои стихи начали переводить и публиковать в моей родной Варшаве.
В 1963 в Варшаве вышла книга моих стихов в переводах польских поэтов -
“Wiersze”(”Стихи”). Составителями книги были поэты Виктор Ворошильский и
Анджей Мандальян. Выход книги мы, будучи в Варшаве, праздновали у
Ворошильских.

В 1963 и 1965, бывая в Варшаве с дочкой по нескольку месяцев у моей
мамы, я стала писать стихи и на польском языке. Теперь эти стихи и
мои воспоминания, написанные по-польски, составили мою  небольшую
двухчастную польскоязычную книгу “Nostalgia. Polski album
rodzinny”(”Ностальгия. Польский семейный альбом”) , опубликованную
краковским издательством “Миниатюра” в 2008 году.

В декабре 1963, вернувшись из Варшавы, переполненная звучанием польской
речи и ритмами польских стихов, я села переводить современных польских
поэтов. Я увлеклась, мне захотелось представить русскому читателю живую
польскую поэзию. С тех пор мое творчество шло двумя руслами: стихи и
переводы.

К середине 1960-х годов, когда я увлеченно занялась переводами, оттепель
кончалась и кончилась. Моя книга стихов “Заветы”, о судьбах моих
родителей и об эпохе репрессий, предложенная в издательство “Советский
писатель”, имевшая две положительные внутренние рецензии (Константина
Ваншенкина и Семена Трегуба), поначалу даже была поставлена в план, но
была затем выброшена из плана, отвергнута и опубликована лишь двадцать
семь лет спустя. Вместо отвергнутых “Заветов” издательство предложило
мне принести рукопись другой книги. В 1965 году вышла книга “Кумачовый
платок”. В процессе работы книга была подвергнута жесточайшей
редакторской цензуре: сначала - редактора Фогельсона, а затем -
заместителя главного редактора  Бориса Ивановича Соловьева.

Соловьеву мои стихи нравились. (Когда я в 1957 году принесла в
издательство “Советский писатель” большую рукопись моих стихов, он,
оказывается, написал отзыв, предлагая издать мою книгу. Я не знала об
этом, несколько лет не бывала в издательстве, а он потом очень обижался,
что я издала свою первую книгу не у них, а в “Молодой гвардии”).   Тем
не менее, будучи внутренним цензором издательства, Соловьев делал свое
дело. 

Впоследствии, в годы гласности, известная тогда журналистка Татьяна
Иванова посвятила моим стихам двухчастную статью “Варшавянка” в двух
номерах “Книжного обозрения”; первая часть ее статьи (30 июня 1989)
рассказывала о моей книге “Кумачовый платок” и о той вивисекции, которой
книга подверглась.

Тем не менее в книге “Кумачовый платок” кое-что осталось, в нее вошли, в
частности, многие мои верлибры 1940-х и 1960-х годов, (правда,как было
принято, без дат), среди них и маленькая поэма “Она была человеком…” (но
с купюрами,  авторский же ее вариант появился в книге “Изнутри и
вопреки”, 1994). Юрий Орлицкий рассказывал нам, как он обрадовался,
обнаружив в купленной им в 1965 году книге эти верлибры.

Оставшихся в книге стихов оказалось достаточно вдумчивому Льву Озерову,
чтобы в рецензии на книгу ( “Литературная газета”, октябрь 1966) сказать
о существенных чертах моей поэзии:”…Образный строй поэзии Натальи
Астафьевой отмечен повышенной интенсивностью переживаний, так же, как,
видимо, и самая жизнь автора…”. Рецензию он так и назвал: “Образ и
переживание”.

Ряд стихотворений, выброшенных издательством из книги за их резкость,
опубликовал сразу же, в том же 1965 году, в № 9 журнала “Молодая
гвардия” поэт Владимир Цыбин, которому моя резкость как раз нравилась.

1965 год приканчивал оттепель. Изменился климат и в литературе и в
литературной жизни. Разумеется, я писала стихи, но на поверхности
литературной жизни меня как поэта не было. Не было ни моих книг, ни моих
журнальных публикаций. Прекратились и мои выступления с чтением стихов.

Творческим выходом для меня стали мои переводы. Именно творческим,
потому что переводила я только тех, кого хотела, только то, что хотела,
не по заказу и не для денег. В середине 1960-х годов я уже переводила
Ивашкевича, Слободника, Выспяньского, Лесьмяна, Лехоня, Каменьскую,
Посвятовскую… Что же касается публикаций, то первая, очень скромная
публикация, два стихотворения Анны Каменьской, - “Дружба народов”,
сентябрь 1968. В 1969 году мой перевод стихотворения Анны Каменьской -
“Молитва к Андрею Рублеву”, - прочитанный мной, прозвучал с огромным
успехом в Большом зале Дома литераторов, а мои переводы из Станислава
Выспяньского я читала за несколько месяцев до того, к столетию со дня
его рождения, в Малом зале. С чтением своих переводов я стала иногда
выступать и в других аудиториях.

Прелюдией к моим публикациям из польских поэтов и особенно поэтесс были
мои переводы из Саломеи Нерис. Заняться ее творчеством мне посоветовал
Ефим Григорьевич Эткинд. Он сказал, что литовцы объявили конкурс на
лучший перевод из Нерис. А мне еще в 1940-х годах поэт Владимир Львов,
знавший литовский язык, говорил, что некоторые мои стихи напоминают ему
стихи Саломеи Нерис. Я приняла участие в конкурсе; в нем участвовали 75
стихотворцев, переводы посылались под девизом. Я стала лауреатом
конкурса (1966), другим стала ленинградка Майя Квятковская. Стихи Нерис
я переводила с оригинала (с помощью словаря, учебника и консультируясь с
человеком, хорошо знавшим литовский; язык - трудный). Мои переводы из
Нерис печатались в “Литературной газете”, в “Новом мире” и во многих
изданиях Нерис на русском языке, наиболее полно (39 стихотворений) и в
наилучшем отборе - главным образом, ее любовная лирика, - эти переводы
собраны в издании: С.Нерис “Лирика”.М.Художественная литература,1971.

С 1972 меня начали систематически печатать как переводчика польской
поэзии в журнале “Иностранная литература”. В 1972 был напечатан большой
цикл моих переводов из Халины Посвятовской, в 1973 - из Анны
Свирщиньской, в 1974 - из Казимиры Иллакович, в 1975 - из Евы Липской.
Отделом поэзии в журнале заведовала Татьяна Ланина, ей нравилось то, что
я делаю как переводчица, она была женщина с характером и пробивала все
мои публикации через редколлегию. Публикации имели успех у читателей,
особенно много пришло писем - из разных городов и даже из деревни - по
поводу стихов Свирщиньской. За тридцать лет, 1972-2002, в журнале
появилось более двадцати больших циклов моих переводов из польских
поэтов: из Харасымовича и Новака, из Ожуга, из Ивашкевича, Павликовской,
Шимборской, из Александра Вата…Публиковались мои переводы также в
изданных в Москве книгах Ивашкевича, Стаффа, Павликовской, Слободника и
в сборниках “Польские поэты” (1978), “Из современной польской поэзии”
(1979).

В 1975 году поляки пригласили меня на Международный съезд переводчиков
польской литературы. Я пришла к Сергею Сергеевичу Смирнову (который -
“Брестская крепость”), возглавлявшему короткое время Московскую
писательскую организацию. Он рассудил, что, хотя я состою в секции
поэтов, в этом случае рекомендацию должны мне дать переводчики. Лев
Гинзбург, к которому я пришла с томиком Леопольда Стаффа (1973),
перелистав томик и мои переводы в нем, тут же дал мне рекомендацию и
пригласил нас с Британишским почитать переводы на их секции. Читать мы
так и не читали, но бывать у них стали иногда.

Осенью 1975, в дни съезда, я встретилась в Варшаве с Анной Свирщиньской.
Она познакомила меня с приехавшими в столицу ненадолго Яном Хущей из
Лодзи и Марианом Яхимовичем из Валбжиха. Стихи Яна Хущи я уже знала.
Меня особенно затронули стихи, написанные им в Казахстане, и
стихи-воспоминания о казахстанских годах. Под одним его стихотворением
стоит “Павлодар, январь 1944?. Тот же самый Павлодар. Но в январе 1944 я
была уже в Алма-Ате. К сожалению, перевела я его казахстанские стихи уже
после его смерти. Он успел перевести одно мое коротенькое стихотворение
и прислал мне в Москву.

В 1979 поляки присудили мне и Британишскому (одновременно, но каждому в
отдельности) переводческие премии. Вручали их на очередном съезде
переводчиков в Варшаве. В те годы не принято было у нас отпускать за
границу мужа и жену вместе. На сей раз правило пришлось нарушить. Мы
провели 10 дней в Варшаве и Кракове, в Варшаве посидели у Тадеуша
Новака, под Варшавой в Стависко успели повидать Ивашкевича, которого
скоро, увы, не станет, в Кракове зашли в маленькую квартирку
Свирщиньской в писательсом доме на улице Крупничьей, она познакомила нас
с соседями по дому поэтами Станиславом Чичем и Адамом Земянином, а Ежи
Харасымович свозил нас в свои любимые Карпаты. И мы вернулись в Москву.
Не почивать на лаврах, а продолжать переводческую работу. Впрочем, после
августа 1980 года, после рождения “Солидарности”, в Москве на все
польское был наложен карантин лет на пять-шесть. Наши - и чьи бы то ни
было - польские публикации на это время почти полностью прекратились.

Мои стихи между 1965 и 1975 почти не публиковались. В 1975-1976 они
вновь стали изредка появляться в печати. Цикл моих стихов напечатал
Николай Старшинов в своем альманахе “Поэзия” (1975, вып. 15), напечатал
он тогда впервые и мое стихотворение “Лестница” (”Маленькая комнатка под
крышей…”), которое он помнил с 1946 года и которое издательства упорно
выбрасывали из трех моих книг. В 1975-1976-м печатались мои стихи в “Дне
поэзии” (в 1976-м это были белый стих и верлибр). В “Юности” появилось
восемь моих миниатюр о любви. В “Новом мире” Наровчатов опубликовал мои
стихотворения о природе, которые через год войдут в мою новую книгу.

В 1977 вышла - по тем временам очень быстро (я предложила рукопись в
1975-м) и большим тиражом, 20 тысяч экземпляров, - моя большая книга
стихов “В ритме природы”. В основе композиции книги - смена времен года
(как была она в основе мифов и фольклора всех народов, в основе ораторий
композиторов XVIII века, в основе циклов Чайковского и Фета). Содержание
книги - жизнь всего живого. Стихи-пейзажи перемежаются
стихами-настроениями, стихами-раздумьями, стихами натурфилософскими.
Часть стихов о смерти - из раздела “Зима” - снял редактор (стихи о
смерти в те годы обычно не печатали, не хотели “мрака”). Шесть
стихотворений (всего-навсего!) снял заведующий отделом поэзии Егор
Исаев: в них были запретные слова, в одном - слово “водка”, в другом -
слово “староверка”,  в третьем - слишком резкие строки: “…Мы вышли из
природы,/ как пули из нагана…”.

На книгу отозвался в “Литературной газете” Евгений Сидоров: “…Меня
удивили и обрадовали, - писал он, приведя в газете текст одного из
стихотворений, - осердеченный мир природы, открывшийся в книге, цельный
и ясный характер лирической героини, с ее упорным и каким-то свежим,
диковатым пантеизмом…”.

“Юность” опубликовала рецензию Андрея Плахова: “Неравнодушная природа”:
“<…>Астафьева явно выделяется среди тех поэтов, которые ищут “утраченную
связь” с природой. <…>она, по существу, душевных контактов с природой не
утрачивала. Она обогатила их внутренней культурой, преобразила
проницательным взглядом мыслящего человека”.

Антологисты меня не баловали, лишь в 1978 году вышла в далеком городе
Фрунзе (ныне - Бишкек) антология “Лирика 50-х годов”. Составитель
антологии Валерий Вакуленко обратился ко мне с письмом, просил прислать
ему опубликованные стихи, написанные мной с 1951 по 1960 год. Я ничего
не знала о Вакуленко, заглянула в каталог Библиотеки Ленина, прочла
автореферат его диссертации о поэзии 1920-х годов, поняла, что это
человек серьезный, и послала ему стихи. Он напечатал  двадцать два
стихотворения. Тираж его антологии был 100 тысяч экземпляров.

1982 год - книга “Любовь”.

Ко мне обратилась Татьяна Чалова, дочь поэта Александра Яшина, она
работала редактором в издательстве “Молодая гвардия”, и предложила
принести рукопись моей любовной лирики. Я принесла 4 печатных листа,
стихи эти Чаловой понравились. В итоге, однако, издали только половину.
Правда, тираж был 20 тысяч. Рецензию на книгу “Любовь” написала для
журнала “Литературное обозрение” поэтесса и критик Галина Гордеева. Она
остроумно соединила названия двух моих книг воедино: “В ритме природы -
любовь”: ” <…>Любовь растет подобно деревьям и травам, она неостановима,
как они …”

В 1989 году вышла моя книга “Заветы”.

В начале 1987 года, посмотрев только что выпущенное на экран ”Покаяние”
Абуладзе, я решила, что теперь можно будет, наконец, издать мою  книгу.
Я дополнила ее новыми стихами и снова отнесла рукопись в то же
издательство “Советский писатель”. Выход книги предварили несколько
публикаций: в “Дружбе народов”, в “Юности”, в “Литературном обозрении”,
в “Огоньке” (со вступительной заметкой Роберта Рождественского), а также
в еженедельнике “Семья” и в “Московском комсомольце”. А раньше всех
Владимир Лакшин в “Знамени” в октябре 1987 года опубликовал самую
большую мою подборку: двадцать два стихотворения - за двадцать два года,
как он сказал, почти полного отсутствия Астафьевой в журналах.
Публикация Лакшина была решающей для выхода книги.

Еще до выхода книги, по следам журнальных публикаций,  Борис Романов
включил четыре моих стихотворения в свою антологию “Реквием”.

Черная обложка ”Заветов” работы талантливого Игоря Куклеса смотрится,
как плита черного габбро. В книге - семь фотографий, молодые лица моих
родителей (главный художник издательства “Советский писатель” Владимир
Медведев попросил коллег из соседнего издательства “Искусство” переснять
как можно тщательнее эти старые фотографии). Книга имела тираж 25 тысяч.
Вышла она в начале марта 1989 года.

В августе появилась в “Книжном обозрении” вторая часть двухчастной
статьи Татьяны Ивановой “Варшавянка”, эта, вторая часть была целиком
посвящена книге “Заветы”: “<…>Каждое стихотворение наособицу, живое, в
каждом свой нерв, ритм и рифма. Многие навсегда врезаются в память. А
прочитанные подряд, целой книгой, оставляют впечатление, сходное с тем,
какое получаешь, прочитав очень большой и серьезный роман”.
В эмоциональной статье Татьяны Ивановой злободневность сочеталась с
историзмом, статья начинается напоминанием о трагических перипетиях
Великой Французской революции. (Год спустя она перепечатала эту статью в
своей брошюре в издательстве “Знание”, с этой статьей там соседствовала 
ее статья о Борисе Чичибабине).

В сентябре “Литературное обозрение” опубликовало большую статью Светланы
Соложенкиной - поэтессы, художницы, филолога.  Соложенкина пишет о книге
“Заветы”в контексте всей моей поэзии. И в более широком контексте:
“Чевенгур” Андрея Платонова, “Смерть комиссара” Петрова-Водкина,
“Реквием” Ахматовой.

На книгу “Заветы” публиковали рецензии также “Новый мир” (Илья Фоняков)
и ”Октябрь” (Виктор Гиленко). А “Знамя” напечатало - что редко у нас
делается - две рецензии на “Заветы”, бок о бок. Одна - Натальи
Старосельской, другая - Константина Яковлева. Два прочтения книги.
Наталья Старосельская акцентирует семейный характер книги, посвященной
памяти отца и матери. Константин Яковлев - народное ощущение истории в
книге.

Так завершилось многолетнее хождение по мукам моей книги “Заветы”.

После выхода ”Заветов” я могла подумать и об издании других неизданных
моих стихов многих десятилетий. В новых условиях я могла опубликовать
многие мои стихи, которые прежде не умещались в узкие цензурные и
вкусовые рамки. Так родился замысел  многокнижия. Могла я теперь что-то
написать и о себе. Свое многокнижие я назвала - “Изнутри и вопреки”, это
микроцитата из письма ко мне Ариадны Эфрон от 22 сентября 1961 года
(письмо опубликовано в “Литературном обозрении” 1990 № 4 в большой моей
публикации писем А.С.Эфрон - “Туруханские нежности”). Процитирую
фрагмент ее письма: “Современная поэзия часто раздражает меня голым
мастерством - целая плеяда научилась писать стихи - и только; доказав
этим, что в наше время всему можно научиться, в том числе и стихи
писать. Рада была почувствовать, что Ваше совершенствование шло
единственно правильным путем, изнутри - и вопреки, не обтекая трудности
и препятствия (сколько же их было, не только мудреных, духовных, но и
наигрубейших и наистрашнейших физических, бытовых…) - а пробиваясь
сквозь них”.

В многокнижии “Изнутри и вопреки” - 12 книг. Это, в основном, стихи, не
публиковавшиеся ранее либо публиковавшиеся с искажениями и купюрами. 
Многокнижие заканчивалось краткой автобиографией “Коротко о себе”. В
композиции многокнижия сочетались хронологический принцип (от стихов
1945-1947 годов до стихов 1990-х годов) и тематический. Самое позднее
стихотворение, вошедшее в книгу, датировано январем 1994. В книгу вошел
целый раздел стихов, написанных в 1993 году. Несколько стихотворений
написаны в памятном октябре: порохом пахла тогда не только Красная
Пресня, но и Малая Грузинская, где мы жили.

На обложке многокнижия - фотография блюда А.Щекотихиной-Потоцкой
“Страдания России”. Это ее произведение  было криком о голоде 1919-1921
годов, но теперь, в ретроспективе, смотрится как выражение страданий
России на протяжении всего ХХ столетия.

Первым откликнулся в печати Андрей Турков (4 августа 1994 в приложении к
“Московской правде” - “Книга в Москве”). Центральная тема его рецензии -
страдание и сострадание: “<…>Собственное горе не застило поэтессе свет.
Напротив, обострило чувствительность к чужим бедам, которых столько было
вокруг<…>”.
Поэт  Александр Щуплов предложил мне прислать ему в “Книжное
обозрение” письма - отклики на мою книгу. Щуплов построил страницу
газеты из писем Александра Володина, Поэля Карпа, Тамары Жирмунской и
Владимира Леоновича, предварив своим предисловием. Страницу он озаглавил
словами Александра Володина “Печальный праздник поэзии” и трогательно
приурочил номер с этой страницей ко дню моего рождения.

Манук Жажоян, поэт и эссеист, в парижской газете “Русская мысль” (март
1995) сосредоточил свое внимание  на моих стихах 1990-х годов. Свою
рецензию он назвал - “Чужие эпохи Натальи Астафьевой” (название восходит
к моему стихотворению “Вновь смена декораций…”).

Весь текст Жажояна посвящен одной теме: взаимоотношения поэта и времени.

Но заканчивал он словами о судьбе поэта: судьба поэта - это “личная,
внеисторическая, над-историческая судьба”.

Книга “Изнутри и вопреки” вышла осенью 1994 года. Вышла тиражом всего
1000 экземпляров. Таким тиражом - и меньше - издают сейчас поэзию. Книга
вышла после распада страны, вместе с исчезновением которой исчез
книготорг, распространявший книги по всей огромной стране и доносивший
их по доступным ценам до читателей.

В конце 1994 года мы с Британишским были в Варшаве, сидели там в
библиотеках, беседовали с поэтами, слушали их выступления на поэтических
вечерах. Там, в Варшаве, мы набросали состав задуманной нами антологии
польских поэтов ХХ века. Оказалось, что мы уже перевели стихи
шестидесяти поэтов. В окончательном же варианте нашей двухтомной
антологии “Польские поэты ХХ века” - девяносто имен, мы достраивали
антологию, чтобы панорама польской поэзии столетия была в нашем ощущении
полной. Работа на протяжении последних пяти лет перед выходом книги была
напряженная.

Наша антология - объективная, но в то же время очень личная. Каждого из
нас в польских поэтах привлекало что-то свое. Меня иногда -
 музыкальность. Ивашкевич: в юности он, как Пастернак, сочинял музыку,
хотел стать композитором, композитором не стал, а стал
поэтом-музыкантом. Но близка мне и философия старого Ивашкевича, его
размышления о жизни и смерти. Александр Ват раскрывался мне постепенно,
по ходу работы, но первым толчком, чтобы взяться за него, было его
стихотворение “Ивы в Алма-Ате”, алма-атинские ивы я видела в те же годы,
что и он, когда был в Казахстане. Кстати сказать, это стихотворение Вата
тоже музыкально. Это не верлибр, как кажется на первый взгляд, а сложное
переплетение ритмов и метров, что я постаралась сохранить в переводе.

Сын Александра Вата, Анджей Ват, живущий в Париже, прочтя в журнале
“Иностранная литература” 1996 года мои переводы стихов его отца,
благодарил меня: “<…>поэзия в своей глубочайшей, орфической сущности
непереводима, - писал он, - бывают, однако же, исключения”. “Как же
редко, - писал он во втором письме, - удается сохранить в поэзии то, что
является ее сутью и запахом. Ее музыкой!”. В одном из писем Анджей Ват
несколько слов пишет по-русски, он начинал учиться в Казахстане, в
русской школе, и не забыл русский язык.

Постепенно складывалась и моя антология поэтесс. Замысел родился у меня
очень давно, в 1975 году, когда в “Иностранной литературе” были уже
опубликованы мои циклы из поэтесс трех поколений - Иллакович,
Свирщиньской, Посвятовской и уже лежал в редакции мой цикл из молодой
Евы Липской. Я пришла к Владимиру Дмитриевичу Золотавкину, который
только что стал замом главного редактора в издательстве “Художественная
литература”, а до того работал в редколлегии журнала “Иностранная
литература” и знал мои переводы. Я принесла ему заявку на антологию
польских поэтесс. Он поддержал мою идею. Но у нас не готовы были тогда
издать антологию женской поэзии.

На протяжении 1990-х годов циклы моих переводов продолжали появляться в
журнале “Иностранная литература”. Появились и мои переводы из трех моих
польских ровесниц - Анны Каменьской, Юлии Хартвиг, Виславы Шимборской.
Позже всех появилась в “Иностранке” Каменьская: в 1999-м (переводила я
ее стихи с 1963 года, а она мои стихи - с 1961-го). Юлию Хартвиг (кстати
сказать, землячку и одноклассницу Каменьской по люблинской гимназии)
напечатали в 1993-м. Шимборскую - в 1994-м.

В 1996 Шимборской дали Нобелевскую премию, начался ажиотаж.Ко мне
обратились и “Независимая газета” и “Новое время”. А “Литературная
газета” перепечатала (без ссылки на “Иностранную литературу”) почти весь
мой журнальный цикл Шимборской 1994 года. Теперь публикацию
свежеиспеченной лауреатки прочли все. Прочел и директор издательства
“Панорама”. Вызвал редактора уже подготовленного у них тома поэтов
лауреатов Нобелевской премии, дал ему номер “Литературки”, велел найти
Астафьеву и добавить в конце тома Шимборскую. Им нужно было шестьсот
строк, у меня было больше, оставалось мне только написать о Шимборской
заметку.

Для антологии польских поэтесс у меня были переводы из поэтесс многих
поколений. С середины 1960-х годов лежали у меня «в столе» переводы из
поэтесс рубежа XIX-XX веков. Но теперь был рубеж XX и XXI века. За то
время, что я переводила польскую поэзию, успели родиться в 1960-х и
1970-х и теперь уже выросли и дебютировали новые интересные молодые
поэтессы, нужно было  выбрать, какими молодыми  заканчивать антологию. Я
нашла их, выбрала, перевела.  Теперь я читаю их новые публикации в
польских журналах, выходят их новые книги.

Мой однотомник польских поэтесс был издан в 2002 году тем же
петербургским издательством «Алетейя», что и наш двухтомник польских
поэтов в 2000 году. Первый вечер, посвященный новой книге, прошел в
петербургском Музее Ахматовой. А уж потом были вечера в Москве: в Малом
зале ЦДЛ и в Польском культурном центре (тогда еще - на Тверском бульваре).

Наступило новое столетие, но еще живы были в Москве некоторые из тех,
кто помнил мои первые книги и когда-то писал о них. Один из этих людей,
Станислав Лесневский, критик и литературовед, теперь стал издателем.
Издает  русскую поэтическую классику. Он предложил нам с Британишским
издать совместный том наших стихов. Мы засомневались: - Мы же такие
разные поэты, мы не представляем себе, как динить  наши стихи под одной
обложкой.

- Но вы ведь живете вместе уже полвека! – возразил Лесневский.  Мы
задумались. И нам пришло в голову (в две головы!), что уже есть готовый
выбор: выбор, сделанный за сорок лет польскими поэтами, переводившими
наши стихи. Осталось скомпоновать те стихи, что они перевели: наши
оригиналы и их переводы, параллельно. Лесневский согласился издать такую
книгу - двуязычную книгу двух поэтов и предложил дать в ней два больших
блока  фотографий. Предисловие к книге написал блестящий польский русист
Адам Поморский. Моя половина книги открывается старинной гравюрой с
видом Варшавы и обоих берегов Вислы (я родилась в правобережной
Варшаве). Книгу (она издана в 2005 году) мы назвали – «Двуглас»: два
голоса двух авторов и звучание двух славянских языков. Художник Дмитрий
Мухин нашел изобразительную метафору двугласа: два ангела (вернее, два
гения, два духа) с фасада петербургского Адмиралтейства, летящие
навстречу друг другу и трубящие в длинные трубы. Это суперобложка книги.
Книга в целом как произведение книжного искусства  сработана прочно и
убедительно. Этому ощущению способствует и найденный художником образ 
двухсотлетней давности. 

В польской поэзии ХХ века было много поэтов-долгожителей. До семидесяти
восьми дожил и до конца писал Леопольд Стафф.  До восьмидесяти шести
дожил и до конца писал Ярослав Ивашкевич; он даже утверждал, что «два
есть возраста для поэзии – ранняя юность и поздняя старость».  В мае
2001 года мы были в Кракове у Чеслава Милоша за месяц до его
девяностолетия, он прожил еще несколько лет и до конца писал. В России
мало кому из поэтов удавалось жить долго, до восьмидесяти шести дожил
Вяземский.
Старик Тютчев в известном стихотворении, обращенном к старику
Вяземскому, уговаривал его (и самого себя) не смотреть с осуждением на
обновляющую жизнь.  

В юности я не рассчитывала, что доживу до XXI века. Мне интересно было,
что будет в будущем, мне хотелось, чтобы меня воскресили в следующем
столетии и дали посмотреть, какое оно. И вот оно.

Новое столетие начинается тревожно. Польская поэтесса Ева Липская
высказывала свои тревоги о будущем:
 
                …Но еще поэзия. Крупице поэзии
                   удалось уцелеть.
                   Что с ней будет дальше?
 
Хочется верить, что поэзия не исчезнет.

Самые популярные произведения

Птицы
«Когда в окно...»
«У него я вижу не морщины...»
«Хочу быть похоронена...»

Годы | Стиль | Автор
Библиотека русской поэзии
Все поэты